Ты моя, Птичка!

Трус!

Впервые всплыло это слово у меня в голове, глядя на него.

— Я хочу поговорить с твоим парнем, — делая ударение на слове «твоим», сказала я.

— Зачем это? — напряглась сестрица.

— А потом я подумаю над твоей просьбой.

— Ну ладно, только не долго.

Лиза вышла, а Коля так и подпирая стену стоял.

— Почему ты так со мной поступил? Почему сразу не сказал про сестру, ты же знаешь, я истерик не устраиваю?

— Прости, Вась. Не знаю, как все получилось. Прости меня и за сестру и за ребенка. Мне Лиза про аборт сказала.

— Я тебе кое-что еще скажу, Коль.

— Что?

Он поднял на меня глаза и сделал несколько шагов вперед. Глядя на него, в груди что то екнуло, и я поняла. Не отпустило, люблю его. До сих пор.

— Я больше никогда не смогу иметь детей, потому что ты и Лиза захотели быть вместе, а я оказалась слишком слаба, чтоб противостоять всем вам и своим страхам.

Коля заплакал. Я видела. Глаза стали влажные и, моргнув, из них потекли две слезинки. Жаль, что не кровавые."

"Я не хотела давать разрешение на проживание в моей квартире. Не хотела, пока не попросил Коля.

— Вась, разреши нам проживать там. Потому что… потому что… я не хочу обижать твою сестру, когда буду приходить сюда и не спускать с тебя глаз. Я еще ничего не забыл…

В животе что то заворочалось. Потеплело. Наверное, вернулась одна из стаи бабочка.

Три месяца Коля мне писал, интересовался моими делами, здоровьем. Я училась на факультете своей мечты, начала знакомится с людьми. Хорошо общалась с тем престарелым врачом, что жалел меня в больнице после операции.

С каждым новым смс внутри меня что-то порхало.

Бабочки и птички! Думала я, отвечая на его смс.

Он жил с Лизой в моей квартире в Краснодаре, они учились в институте. Перевелись из нашего захолустья и наслаждались городской жизнью.

Он писал, что скучает и хотел бы со мной увидеться. Правда, и Лизу хвалить не забывал. Умница, красавица. Жили они на деньги, что им высылали наши и Колины родители.

Сидя дома как-то вечером за учебниками, я услышала мамин радостный голос, которым она рассказывала радостную весть папе.

— Коля сделал предложение Лизе, они скоро поженятся!

— Сначала Васе, потом Лизке, странный этот Коля! — нахмурился папа.

Вот только для меня его слова были где-то на периферии сознания. После слов мамы я плохо, что соображала.

Через два дня в ванне ночью я порезала себе вены кухонным ножом. Порезала… это, конечно, не то слово, потому что я их кромсала. Рвала, я бы даже сказала. Наверное, специально выбирала самый тупой нож из всех имеющихся.

Пока обрезала одну руку, для второй уже не было сил. Зато крови на полу, хоть отбавляй.

Я крещенная и прекрасно понимала, что самоубийство грех, который искупить нельзя. Проще было бы убить Колю и замаливать всю оставшуюся жизнь свой грешок.

Но нет.