Ты мой закат, ты мой рассвет

Разбилось не так много, все же не зря я натолкала в коробку столько бумаги, что она трещала по швам.

Пара шаров скатывается к ногам.

Кладу их внутрь, бережно перекладываю газетой. Подбираю пару осколков. Режу палец.

Хочется, чтобы было больно, когда над порезом как–то сразу выступает темная капля крови, быстро превращается в толстую нитку и стекает на тыльную сторону ладони.

Я всегда очень боялась боли.

Мне хочется, чтобы прямо сейчас та часть моего мозга, которая отвечает за это чувство, дала сбой и заработала на предельных мощностях: чтобы я начала кричать, реветь, говорить, что умру, если меня не отвезти в больницу.

Только горько за разбитые игрушки.

Скрип снега под твердым торопливым шагом неприятно режет слух. Кажется, морщусь, или только думаю, что морщусь? Меня здесь как будто нет. Осталась только какая–то маленькая часть, которая вполне неплохо может прикидываться мной. Как в фильмах о призраках: человек идет себе через дорогу, ничего не подозревает, спешит по своим делам и не думает о плохом, а потом — бах! И вдруг видит себя, лежащим на медицинском столе, с вывороченной грудью, сломанными ребрами и кровоточащим сердцем, которое доктор только что попытался завести в последний раз.

Я словно смотрю на себя со стороны.

Невидимая реакция за кадром американского ситкома.

— Блядь, Йени, ты что тут делаешь… — Голос Антона не звучит вопросительно. Он совершенно сухой. Как будто эмоции выключились у нас обоих.

— Помоги собрать, пожалуйста, — отвечаю спокойно. И громко аплодирую сама себе.

— Ты палец порезала.

— Да брось ты эту херню!

Я спокойно отказываюсь от его помощи, когда пытается потянуть меня вверх, чтобы встала на ноги.

Хорошо, значит, соберу их сама.

— У меня телефон сел, — слышу над головой.

Режу еще один палец.

Может, хоть в этот раз сработает?

Но мне все так же тихо и безмятежно. Странное чувство полного безразличия к происходящему.

Только игрушки очень жаль.

Глава пятнадцатая: Антон

О том, что происходит, я понимаю только после того, как Очкарик складывает битые елочные игрушки в коробку, поднимается, отряхивает снег с колен и как будто даже не замечает, что взамен белых хлопьев на джинсах остаются красные разводы.

Но, насколько сильно, вижу только когда берет коробку одно рукой, а вторую протягивает мне ладонью вверх: два пореза на пальцах, два поперек ладони.

— Пожалуйста, дай ключи. Я замерзла. Не хочу валяться в Новый год с температурой и насморком.

Ключи я ей не даю, потому что с такими ранами точно занесет себе заразу. Сам иду к дому, открываю ворота и потом — входные двери.

Блондинка стоит возле машины и так вздыхает и то и дело трогает волосы, словно это она — жена, которая застала мужа в компании чужой бабы.

А я даже не знаю, как ее зовут.