Трогать нельзя

Отлично, что тут скажешь…

— Знаешь, — она вытирает полотенцем лицо, капли стекают по шее, я отслеживаю каждую, ловлю себя на том, что сглатываю, — я думаю, что все, что случилось… Ну, это ошибка. Я была в тебя влюблена, долго, но ты прав. Это просто подростковая влюбленность. Я не хочу больше твоего тотального контроля, потому что это уже ненормально как-то, понимаешь? Ты слышишь меня вообще?

— Да…"

"— Я к тебе хорошо отношусь, ты знаешь, я тебя… Черт… — Она отворачивается, шмыгает носом, а я глаз не могу оторвать. Красивая. Вязь татуировок, которые она сделала за этот безумный год, подчеркивает смуглую гладкую кожу, множество сережек в маленьком ушке, мне хочется каждую языком попробовать. Я еще помню время, когда кожа у нее была чистая, а волосы длинные. Тогда она выглядела абсолютным ребенком. А сейчас — это молодая, нереально красивая девушка. Моя девушка. Она что-то говорит. Она злится. Ну, конечно, злится. По ее мнению, я неправильно себя веду. Но по-другому не будет. И ей придется смириться.

— Малыш, иди сюда, — я чувствую себя отчего-то совершенно выжатым. И мне не хочется разговаривать. Хочется смотреть на нее, трогать ее, целовать ее. — Хватит уже. Этот урод предлагал хрень. Моя женщина не будет петь в кабаке. И вообще развлекать публику. Нехер.

Она открывает рот, ошеломлённая моими словами.

— Это… Это что еще за хрень? Ты с чего вообще взял, что можешь мне указывать? Ты и раньше права не имел, я совершеннолетняя, вообще-то. Но раньше я тебя слушалась. Зачем-то. Но знаешь…

— Знаю, — я делаю резкое движение, вылавливаю ее за руку, сажаю на колени и тут же, не слушая возмущенный писк, зарываюсь в короткие волосы на затылке носом, вдыхаю ее запах. Ох, кайф какой… Нет, все правильно я сделал. И вообще, если и было чего правильного в моей жизни, то вот это вот. Эта девушка, которую я сделал своей. — Все знаю, малыш. Ты злишься, что я вчера тебе не дал с ним поговорить. Что в телефон залез. Понимаю. Это плохо. Но я такой. Ты это знала и раньше. Ничего не изменилось же…

Я не могу сдержаться, усиленно тискаю ее, лезу лапами под футболку, добираюсь до остреньких сосков, сжимаю, и Татка начинает дрожать. Она уже не вырывается, просто сопит, все еще гневно, но щечки уже красные, губки дрожат, глазки лисьи блестят.

— Так нельзя все равно, понимаешь? Я думала, что ты просто меня стерег, когда сестрой считал… Ну, знаешь, как старший брат, — бормочет она, упираясь мне в плечи ладошками и немного изгибаясь, чтоб избавиться от наглых пальцев, ласкающих острые вершинки сосков.