Трогать нельзя

— Какого хера?

Мой рев слышен, наверно, далеко за пределами кабинета.

А вот она шипит. Злобно и тихо. Змейка радужная.

— Ты, скот, даже не позвонил! За месяц! Не позвонил! Что, обрадовался, когда выкинул из своей жизни, а? Сразу? Сколько баб у тебя тут было, а? Времени набрать смс не нашлось?

— Да у ж кто бы тут вякал, — я снижаю все же голос, рычу прямо в лицо, злое и сосредоточенное, держу запястье, — у тебя на шее хоть одно не облизанное место есть, а? Дешевка ты, Тата. Вот и все. Что, понравился мальчик? Ебет хорошо?

— Сука!

Она заносит ладонь, чтоб ударить, но я уже начеку. И перехватываю. А потом поддергиваю еще ближе, ее лицо передо мной, Татка сдавленно ахает, потому что ноги уже до пола не достают, она заваливается вперед, не имея другой опоры, кроме моих рук.

И мне даже вставать не надо, чтоб ее поцеловать.

Иии… Все! Вот просто все! В момент буквально!

Сердце заходится бешеным ритмом, бьет в грудь, я нагло тараню ее рот языком, фактически совершая насилие. Татка дергается в моих лапах, сжимает кулачки, стараясь высвободиться, но где там!

Я дурею мгновенно. Все же целый месяц без нее — это безумие. Это — отсроченная казнь. И вот теперь… Теперь я, похоже, все-таки помер. И попал в рай, непонятно, за какие достоинства. Что-то сделал хорошего в жизни? Кошку с дерева снял? Милостыню подал?

Неважно. Важно, что я в таком кайфе, что даже в первые мгновения не осознаю этого. Просто схожу с ума. Просто делаю то, что должен делать. Целую свою женщину. Все остальное — фоном. Ее трепыхания. Ее сопротивление. Ее протестующее мычание мне в рот. Гневное такое.

Вот похрену. Я так давно этого не делал, что теперь испытываю ощущения сродни развязке наркомана. Первый раз. Оглушение. Пустая голова. Чистый, незамутненный кайф."

"Ее губы воспринимаются как что-то запредельно вкусное, как самый шикарный в мире подарок. И то, что она пищит и дергается, вообще нисколько не мешает.

Я отрываюсь на секунду. Только для того, чтоб встать, дернуть Татку еще на себя, заставив проехаться животиком по столешнице и выпасть прямо мне в руки.

Она успевает за этот короткий промежуток вскрикнуть:

— Нет! Не смей! Гад!

Для меня это — музыка. Приглашение.

Потому что я злой. Потому что она — мелкая бессовестная провокаторша. И именно за этим пришла. И думает, что я — дурак. А я — не дурак. Я просто ее люблю.

И просто скучал.

Она еще не знает, как.

Сейчас узнает.

Преимущества юбки неоспоримы. Темные колготки вовсе не выглядят стойкими и такими не становятся внезапно. Рвутся с очень даже веселым треском.

Татка ахает, пытается приподняться на руках, развернуться, дотянуться до меня ногтями.

— Лежать, — рычу я, припечатывая обе ее ладони к столешнице одной рукой, — ноги! Раздвинула!

— Пошшел ты! — шипит змейка.

И раздвигает ноги.