Тимиредис

И выпала белая рука в длинном мокром рукаве…

Отнести найденную женщину в заднюю комнату шинка Гуслича распорядился Хрунич. Одна из деревенских баб — я помнила её — вдовица Марушка — хотела было взять утопленницу домой, но староста не позволил. Сказал, что вдруг-де та больная? Пусть лежит там, где от неё вреда не будет.

Зачем он так поступил, стало ясно чуть позже.

Маму обобрали. Богатое — ничего, что мокрое, платье — забрала Хрущиха. Как и ожерелье с шеи, и заколки из волос. Взамен маме дали длинную рубаху из небелёной холстины…

Сейчас я смотрела на мамино лицо, наверное, глазами Хрущихи, и оно ничем не напоминало портрет в галерее замка Сайгирн. Ввалившиеся глаза с чёрными кругами под ними, масса спутанных влажных волос, заострившийся нос, синюшные искусанные губы. Маму трясла дрожь. Она пыталась заговорить — и раз, и два — и не могла. Только открывала рот и сипела. И когда с неё содрали платье, и когда сняли ожерелье с шеи. Только добела сжала кулак, не давая стянуть кольца. Те самые — обручальное и родовую печатку-ключ.

Я слышала разговор Хрунича с Сибиром и ещё одним зажиточным мужиком — рыжим Фромом. Что делать с бабой? Та явно не из простых. Рассудили, что надо подождать. Если б могла говорить, тогда б дело другое. Сказала бы, кто и откуда, а родственники, глядишь, за спасение хорошо заплатили бы. А так что? На дворе распутица, сама дохлая и на сносях. Даже если на телеге доедет живой до Сухой Сохи, дальше-то её куда? Так что пусть лежит в шинке. Либо помрёт, либо выживет. А там видно будет."

"Удивительно, но за мамой ухаживал Гуслич. Вечно под хмельком, с запахом перегара из гнилого рта и нечёсаными сивыми космами, он был к ней добр. Приносил горячую тайру, иногда бульон или кусок хлеба. Мама лежала, не вставая. Я не могла понять — почему?

«Думаю, надорвалась и перегорела, когда гнала своими силами сундук на юг, к берегу», — отозвался Шон.

Несколько раз заходила Марушка. Наверное, той тоже было жалко маму. Приносила молоко, варёные яйца, как-то даже пироги с грибами.

И она же была с мамой, когда начались роды…

Тин за моей спиной вздохнула. Я знала, что сестра ничем не была виновата в случившемся и никак не могла помочь — её просто не было в деревне, Тин в это время уходила далеко на юг. Но, похоже, сестра корила себя за произошедшее до сих пор.

Что было дальше — Шон не показал. Наверное, что-то совсем скверное…

«Да, роды были очень тяжёлыми, но она их пережила».

Пережила и даже пошла на поправку.

Страшное, по словам Шона, случилось дней через пять после того, как я появилась на свет.

Шёл самый конец октября. Уже выпал снег, но хорошего санного пути пока не было. За дровами в лес ехать рано, везти их в Сухую Соху на продажу — тоже.