Те, кто уходит и те, кто остается

Она спала, но намочила постель. Мне пришлось будить ее, переодевать, менять простыню. Когда я снова попыталась ее уложить, она сказала, что хочет спать со мной. Я согласилась, взяла ее к себе. Время от времени она вздрагивала во сне и тянулась ко мне рукой, чтобы убедиться, что я на месте.

Приближался день отъезда, но ситуация с Пьетро не улучшалась, согласовать с ним хоть что-то, например мою поездку в Монпелье, было невозможно. «Если уедешь, – говорил он, – никогда больше не увидишь дочерей». Или: «Если увезешь дочек, я покончу с собой». Или: «Поехали вчетвером, съездим в Вену». Или: «Девочки, ваша мама предпочла вам синьора Нино Сарраторе».

Это становилось невыносимо. Мне вспоминались протесты Антонио, когда я его бросила. Но Антонио был тогда мальчишкой, в наследство от Мелины ему досталась неустойчивая психика, кроме того, он не получил такого воспитания, как Пьетро, и никто не учил его с детства отличать порядок от хаоса. «Может, – думала я, – я преувеличиваю значение культурных традиций, воспитания, чтения, хорошего владения языком, политических предпочтений, может, когда нас бросают, мы все ведем себя одинаково, может, ни один самый здравый ум не может просто так смириться с тем, что его больше не любят». Мой муж – и с этим ничего было не поделать – был уверен, что обязан любой ценой защитить меня от яда моих же желаний, и потому, все еще будучи моим мужем, готов был прибегнуть к любым средствам, даже самым низким. Он, настоявший на гражданском браке, всегда выступавший за возможность развестись, теперь настаивал, что наш союз должен быть вечным, как будто он был заключен перед Богом. И поскольку я твердо стояла на своем, он сначала пытался меня переубедить, затем ломал вещи, затем бил себя по лицу, а под конец вдруг начинал петь.

Когда он вел себя таким образом, я приходила в негодование и осыпала его оскорблениями. Он, как обычно, мгновенно менялся в лице, застывал, как перепуганный зверек, садился рядом, просил прощения, говорил, что не сердится на меня, что это у него с головой не в порядке. Как-то ночью в слезах он рассказал мне, что Аделе всю жизнь изменяла его отцу – он узнал об этом еще в детстве. В шесть лет он увидел, как она целовалась со здоровенным мужиком в синем костюме. Это было в Генуе, в большой комнате, окна которой выходили на море. Он помнил все в подробностях: у мужчины были длинные усы, напоминавшие два черных кинжала, на штанах блестело пятно, похожее на монету в сто лир; мать рядом с ним казалась тетивой лука, да такой натянутой – того и гляди порвется. Я выслушала его молча, пыталась утешить: «Успокойся, это ведь не настоящие воспоминания, ты сам это знаешь, не мне тебе говорить».