Больше, чем страсть

– Нет, – устало покачала она головой и посмотрела на него измученным взглядом, словно в ней закончился заряд какой-то. – Пока нет. Иначе бы ты понял, – и вдруг спросила: – У тебя есть дети?

– Других нет, – мрачно ответил Казарин.

– Тогда ты не можешь вот так, за полдня почувствовать и понять, что это такое быть родителем. Когда это твоя кровиночка, твое продолжение, часть тебя, когда это такая любовь, на которой, собственно, и строится вся жизнь, – совершенно безусловная. И ты больше не принадлежишь только себе, у тебя есть вечная ответственность. И еще ты начинаешь жить со страхом. Ты постоянно переживаешь и боишься за ребенка – всегда! Чтобы его не обидели, чтобы он был здоров, чтобы не попал в плохую компанию, чтобы правильно переходил дорогу, боишься травматизма, несчастного случая и беды, которая может с ним произойти, боишься педофилов и криминала всякого. И ты живешь с простой истиной, что в любую секунду готов отдать за этого ребенка жизнь. А еще его надо учить этой жизни, мудрости и делать это как-то очень правильно, чтобы не навредить, и тебе всегда страшно, что ты плохой родитель, и ты постоянно думаешь, что что-то недодаешь ребенку, и спрашиваешь себя: все ли я правильно делаю, воспитывая его? Ты вот так чувствуешь себя отцом? – спросила она, заглянув ему в глаза.

– Нет. Ты права, пока нет, – согласился Казарин. – Я еще до конца не прочухал своего отцовства, хоть и думаю об этом постоянно, такую новость и перемену в моей жизни трудно вот так сразу прочувствовать и принять. Но, Надь, что бы ты про меня ни думала, я теперь никогда не исчезну из Глашиной жизни и буду принимать в ней самое активное участие. Тебе придется с этим смириться.

– Я не думаю, что ты плохой или пропащий человек, Даниил, – вдохнула и выдохнула устало она. – Я ведь и на самом деле тебя совсем не знаю. Но ты прав: так получилось, что ты ее отец, и если раньше мы жили спокойно и без тебя, то теперь все изменилось, потому что ты появился в ее жизни.

Она помолчала, отпила вина, откинулась на спинку дивана и, глядя куда-то вдаль, стала рассказывать тихим усталым голосом:"

"– Она всегда была невероятно подвижная, шустрая, как волчок, с самого рождения. Когда только начала подниматься в кроватке, прыгала, скакала, гулила без остановки. – Надежда повернула голову, посмотрела на Казарина и улыбнулась воспоминаниям чуть грустноватой улыбкой. – А как она ползала! Словно в ней моторчик какой-то стоял – быстро-быстро, как торпедка, стоило на секунду отвлечься, а ее уже нет. Пошла в девять месяцев и почти сразу побежала. Вот тут начался мой самый страшный кошмар. Глашка оказалась настолько неугомонная, подвижная, что никакого сладу с ней не было.