Столица беглых

— Да не знал я ничего! — повторил артельщик так громко, что на них стали оглядываться посетители.

— Не ори, не поможет. Знал, не знал — какая разница? Мог знать. И не донес.

— Но…

Сыщик приложил ладонью о стол:

— Заткнись и слушай!

Иван Богданович съежился:

— Ты что задумал? Из полковников в генералы скакнуть по моим плечам? Чего и не было раздуть и начальству подать? Под новым соусом старое жаркое?

— Ты прав: как я скажу, так судья и напишет в приговоре. От тех годов в живых уж никого не осталось. Кроме нас с тобой да Челубея. А Яков мой должник, я его в Америку отпустил. Хотя должен был поместить в Петропавловский равелин. И вдвоем с Челубеем мы тебя подведем пусть не под петлю, но под бессрочную каторгу. Если…

Саблин застыл.

— Если ты мне не поможешь разорить номера для беглых.

— Ты хоть понимаешь, что Нико мне за это кишки вынет?

— Не успеет. Я тебя в центральные губернии отправлю. Не надоело по Сибири скитаться под чужой фамилией?

Лыков сказал это наугад, но эффект оказался неожиданным. Саблин прижал ладони к лицу и зарыдал.

— Что ты, Иван Богданыч, полно! — стал утешать его сыщик. — Пойдем-ка отсюда, все на нас пялятся, а это ни к чему.

Когда на улице артельщик немного успокоился, то пояснил:

— За живое ты меня задел. Давно мечтаю вернуться в родную деревню. Я ведь рязанский, Пронского уезда Суйской волости деревни Румянцево. Там у меня брат… если живой. Писать ему боялся. Тридцать лет скоро, как я боюсь. Авдотья от страха заболела, доктора говорят: болезнь рака, долго не протянет. И куда я тогда? Кому нужен? Хочу помереть на родине, лечь на нашем погосте рядом с отцом-матерью. А? Снимешь с меня этот страх — жить под своим именем в родном дому? Я пятнадцать тысяч скопил. Не украл, заработал, во всем себе отказывая. Может, примет меня брат за эти деньги, даст приютиться? Или, если помер, дети его, мои племянники. Все им достанется, лишь бы не выгнали.

Саблин сглотнул, ударил себя в грудь кулаком и продолжил:

— Но чтобы приняли они меня, надо, чтобы я к ним чистый пришел. А как тут, в каторжной земле, чистым остаться, Алексей Николаич? Объясни.

— Что на тебе еще висит, кроме старых лобовских грехов?

— Влип я по дурости в «Монастыревский бунт»…

Лыков даже растерялся:

— Ты-то каким боком? Политики начали из револьверов по конвою стрелять, почти сплошь евреи были."

"— Да я от тебя в Якутск убежал. Тогда, помнишь? Жил укромно, скотину завел, по улусам кирпичный чай на шкуры менял. И дернул меня черт связаться с этими политическими. У них деньги были. Ни у кого нет, а у этих есть. И… Короче говоря, именно я достал револьвер дураку Зотову, который открыл пальбу по солдатам. Кто же знал, что он бешеный?

22 марта 1889 года в Якутске произошел вооруженный бунт ссыльных. Их в городе скопилось за зиму слишком много.