Девятный Спас

 — Что за место такое — Преображёнка! Привидения так и шастают.

Запорожец тоже собирался что-то сказать, однако Попов шикнул:

— Тс-с-с, после! Жди тут.

И заковылял обратно в кабинет.

— Подайте вояке безногому, анвалиду убогому! Как ходил я на Ладогу, потерял от шведа ногу! Ворог по мне с пушки стрелил, немец-офицер палкой бил! Дай на водку деньгу разогнать тугу! — запел-затараторил он, проворно скача перед князь-кесаревым столом на одной ноге. — Таких калек, твой алтесс, по монастырям полно кормится. Никто на безногого не подумает.

— Где ж я тебе бородатого хвата возьму? — завздыхал Ромодановский, отухмылявшись на затейника. — Времени-то нету. — Он достал из грудного кармашка брильянтовую луковицу, дар от самого Александры Даниловича Меньшикова. — Третий час уже.

— А вот тут казачина был. — Прапорщик показал, где давеча стоял запорожец. — Видом удалец, и при бороде. Кто таков? Не нашей ли службы?

Князь-кесарь одобрительно усмехнулся.

— Глазаст ты. Пожалуй, он тебе сгодится. Только учти: Микитенко хоть и удал, умом не горазд.

— Ум у меня у самого есть, на двоих хватит, — похвастался Попов. — Зато плечи у казака широкие, и борода подходящая.

— А если не управитесь вдвоем?

Сыщик укоризненно сморгнул.

— Эх, твоя милость, обижаешь. Я раз в Амстердаме в одиночку шведского секретного курьера с двумя помощниками положил. А в Копенгагене…

— Ладно, ладно. Гляди, гвардии прапорщик. Если что, твоей голове отвечать.

— Знамо моей, а то чьей же.

— Кликни-ка сюда Микитенку, — приказал Ромодановский. — Сам ему скажу про новую службу. И внушу по-отечески, чтоб старался.

Прапорщик опустил глаза. Как князь-кесарь «внушает по-отечески», в Преображёнке все знали. Иные, кто духом почувствительней, от того внушения в обморок падали. Но в сем случае его милость только зря свою грозность потратит — если, конечно, Митьша остался прежним. А с чего б ему меняться? Таких, как Дмитрий Никитин, едино лишь могила переменит. И то ещё не наверняка.

Мои очи слёзные коршун выклюет,

Мои кости сирые дождик вымоет,

И без похорон горемычный прах

На четыре стороны развеется!..

— Второй раз в жизни я тут, и второй раз ты, как снег на голову.

Таковы были первые слова, произнесённые Дмитрием, когда старые знакомцы вышли с генерального двора Преображёнки. Во время «отеческого внушения», более всего напоминавшего перечисление казней египетских, бывший запорожский асаул, а ныне прапорщик непонятно какой службы молчал и лишь ошарашенно глядел на своего нового начальника, которого князь велел слушать «яко Господа нашего со все Его архангелы».

С тех пор, как Никитин побывал в этом незабываемом месте без малого десять лет назад, Преображёнка разрослась и обустроилась.