Сопки Маньчжурии

И я должен внушать разного рода владыкам (демократическим и не очень) не любовь, как Христос, но благоговейный (а кому и животный) ужас.

Первым делом мы прибыли в Ляолян, куда к тому времени переместился штаб Маньчжурской армии. Поскольку большинство офицеров, служивших в нем при Куропаткине, я забрал к себе в Тридесятое царство, штаб был заново укомплектован офицерами, которых делегировали в его распоряжение Линевич, Гриппенберг и даже Каульбарс. Когда я прибыл в здание, откуда когда-то забрал маршала Ояму, чествование победителей было в самом разгаре. Господа генералы, как и вся армия, находились в состоянии своего рода хмельного недоумения от того, что со сменой командования затяжной геморрой разрешился так внезапно и так радикально. Имени бывшего командующего Куропаткина тут теперь иначе как с употреблением мата и не упоминают. Под его командованием кровь русских солдат и офицеров лилась как вода, а толку с этого не было никакого. Тюренчен, Вафангоу, и Ляолян показали, до какой беды может довести армию отчаянных храбрецов командующий ею баран.

И вот все кончилось; вражеская армия частично разгромлена, частично пленена. Особенно жесток был последний бой, когда первый Сибирский, сводно-стрелковый и шестнадцатый Армейский корпуса в чистом поле стеной встали на пути у японцев, рвущихся из захлопывающейся ловушки. Русские батареи осыпали японские штурмовые колонны градом шрапнелей, стрекотали первые пулеметы, по местной дикости установленные на пушечные лафеты, русские чудо-богатыри раз от раза поднимались во встречные контратаки и, превосходя японцев по всем кондициям, обращали тех в прах. Все кончилось после того как во встречном бою с первым сибирским корпусом японская гвардейская дивизия – краса и гордость императора Муцухито – полегла вся, до единого человека. Японцы просто сломались: им стало ясно, что если уж гвардейцы не смогли ничего сделать, то и для остальных эта Маньчжурская земля, присыпанная тоненьким слоем снега, станет смертным ложем.

Едва я вошел, Михаил посмотрел на меня взглядом трезвым и печальным (и ему тоже энергооболочка запрещает пить) и сказал во всеуслышание:

– А вот, господа, и Артанский князь Серегин. Чует мое сердце, что он пришел не просто так, а с какими-то чрезвычайно важными новостями…

Наступила тишина, с эпитетом «гробовая». Генералы обернулись в мою сторону; на их лицах читалось напряженное внимание – будто в прусской гимназии, когда староста класса подает команду «идет господин учитель!», и все ученики, от отличников до двоечников, мигом замолкают и вытягиваются во фрунт. Нехорошо это. Такие чувства я обязан внушать не своим, а чужим генералам.