Соловей

Из окон – сейчас затемненных – открывался великолепный вид на Эйфелеву башню.

Изабель погасила свет – нечего просто так расходовать дорогое электричество. Села за круглый стол. Поверхность за долгие годы мирных семейных ужинов покрылась царапинами. Нежно провела рукой по теплому дереву.

Изабель не знала, как долго просидела в темноте, вспоминая маму, – она ведь почти забыла ее лицо. Но вот послышались шаги, ключ повернулся в замке.

Дверь скрипнула, открываясь. Шорох в коридоре. Изабель поднялась. Она понимала, что должна быть сильной и решительной, но отвага, бывшая, казалось, частью ее натуры, как зеленый цвет глаз, всегда куда-то испарялась в присутствии отца. Вот и на этот раз.

– Папа? – пролепетала она в темноту, зная, как он ненавидит сюрпризы.

Судя по звуку, отец замер на месте. Потом щелкнул выключатель, свет залил комнату.

– Изабель, – вздохнул он. – Что ты тут делаешь?

Не стоит демонстрировать неуверенность человеку, которому нет дела до твоих чувств. У нее важное задание.

– Я приехала к тебе, буду жить в Париже. Опять, – добавила она, запнувшись.

– Ты оставила Вианну и Софи одних с нацистами?

– Без меня они в большей безопасности, уж поверь. Рано или поздно я все равно сорвалась бы.

– Сорвалась? Ты в своем уме? Завтра же утром возвращаешься в Карриво. – Он раздраженно шагнул мимо нее к буфету, налил себе коньяка, выпил в три глотка и налил еще. После второй порции повернулся к дочери.

– Нет, – проговорила она и словно воскресла от этого короткого слова. Неужели она возразила ему впервые в жизни? И повторила: – Нет.

– Я сказала «нет», папа. На этот раз я не стану тебе подчиняться. И не уеду. Здесь мой дом. Мой дом. – Голос дрогнул. – Вот занавески, которые шила мама. Вот стол, который достался ей по наследству от двоюродного дедушки. А на стене моей спальни я написала свои инициалы маминой помадой, пока она не видела. И держу пари, в моей секретной комнатке все еще сидят вдоль стен мои куклы.

– Нет. Ты не сможешь прогнать меня, папа. Слишком много раз ты делал это. Ты мой отец. И здесь мой дом. Идет война. Я остаюсь.

Она подняла чемодан.

Электрический свет безжалостно высветил глубокие морщины. Поникшие плечи. Он налил себе еще коняька, жадно выпил. Он явно видеть ее не мог без поддержки алкоголя.

– Вечеринок сейчас нет, ходить некуда, – буркнул он. – И все твои университетские дружки разбежались.

– Вот, оказывается, как ты обо мне думаешь. – Она тут же сменила тему: – Я заходила в магазин.

– Нацисты, – вздохнул отец. – Ворвались, собрали Фрейда, Манна, Троцкого, Толстого, Моруа – всех, короче, – и сожгли. И пластинки тоже. Я предпочел закрыть магазин, чем продавать только то, что позволят.

– А чем зарабатываешь на жизнь? Пишешь стихи?

Отец рассмеялся. Горьким невнятным смехом.