Случайная тайна от олигарха

 — Обвинить и очернить человека в наше время сейчас ничего не стоит, — смотрю прямо, не отводя взгляд, даже несмотря на то, что голос отчаянно звенит. — А вот попытаться разобраться…

— Я пытался! Пытался, черт возьми! — Давид так резко вспыхивает, словно подожжённая солома на ветру. Это так сильно, что я непроизвольно проникаюсь душой к этому эмоциональному всплеску. — Но эта чертова записка и видео, — проводит яростно пятернёй по своим черным волосам. — Они…

— Не знаю, что наговорил тебе отец, — гордо приподнимаю подбородок. — Наверняка смешал меня с грязью, но ВСЕ это не правда.

По взгляду и молчанию Давида понимаю, что иногда молчание может быть самым тяжким обвинением. Нет, это не похоже на хлетскую пощечину. Скорее, на удар кожаной плетью, вымоченной в воде или даже в моих слезах. Место от такого удара долго не заживает, а порой оказывается смертельно опасным. Так больно! До судорог в мышцах, до спазма в глотке, до беззвучного крика отчаянья!

— Я хочу видеть эти доказательства, — мои ноздри трепещут, будто мне не хватает кислорода, — хоть одно!

Давид смотрит из-под бровей на мою агонию, а затем, неожиданно согласившись, кивает. Запустив руку за лацкан пиджака, не сводит с меня пристального острого взгляда. На высоких скулах, покрытых небольшой темной щетиной, играют желваки. Когда он вынимает небольшой сложенный пополам клочок бумаги, перестаю дышать. Небрежно протягивает его мне. Доли секунды уходят на то, чтобы осознать, что это ничто иное, как вырванный из моего личного дневника лист. Растерянно, с каплей недоверия беру его в руки.

— Откуда у тебя это?

Глава 34

Мирьям

Разворачиваю листок, ощущая, как пальцы не только дрожат, но и холодеют. Первые же строчки заставляют с огромным трудом проглотить вставший в горле тяжёлый ком. Столько отчаянья и злости в нескольких строчках! «Мирьям, ну как так можно писать?! Строку надо держать! Господи, дай мне сил! — возмущенный голос мамы на секунду врывается в сознание. — Просто слов нет…» Это писала я, сомнений нет. Мой почерк, лист из моего дневника. Как же красочно описаны все мои чувства к…Максиму. Так же красочно, как и ненависть к его старшему брату. …моя первая и единственная любовь на все времена — Максим Садулаев. Я лучше умру чем выйду за ненавистного Давида… И много чего еще. Боже! Давид все это читал. Как теперь жить после этого?! Лицо заливает ярко-малиновая краска стыда. Он буквально заревом пожара горит на моих щеках, опаляя нежную кожу. Становится жарко и удушливо, будто кто-то с силой, медленно, но уверенно, стягивает петлю на шее.

Мне даже страшно поднять взгляд на Давида. Не могу! Прикусываю губу. Все, что написано — написано моей рукой.