Случайная тайна от олигарха

Это длится ровно до того момента, пока четко очерченные губы раскрываются и не разбивают в дребезги все мои надежды. Точнее, это делают слова, которые так неосторожно бросает Давид в мою сторону. То, что я слышу так отчётливо на корню подрубает и без того шаткое спокойствие.

— Почему, Мирьям? — хриплый голос пропитан какой-то горечью и искренним недоумением. — Почему ты предала меня? Ведь я мог дать тебе больше, намного больше.

Срабатывает врожденная защитная реакция и уголок губ непроизвольно ползёт вверх. Неужели он думает, что дело в деньгах?! Давид проводит большим пальцем по моей щеке, замирая на секунду, будто удивляясь нежной бархатистости светло-кремовой кожи. После этого убирает пальцы прочь, словно ему невыносимо прикасаться ко мне. Мощные челюсти так сильно сжаты, что даже страшно подумать, что у него творится в душе.

— Я не предавала, — говорю твёрдо, несмотря на то, что эти слова поизношу почти шёпотом. — Я бы так никогда не поступила с тобой.

Темные зрачки Давида резко расширяются, один в один, как бывает, когда человеку причиняют нестерпимую боль. Такую боль еще называют пыткой. Он на секунду опускает глаза, чтобы вновь встретиться уже более жёстким взглядом со мной.

— Не знаю даже, что больше всего меня убивает, Мирьям, — хриплый низкий голос бьет током по оголенным нервам. Садулаев отступает на шаг, пряча руки в карманы брюк. — То, что ты продолжаешь настаивать на своем, отрицая то, что не подлежит никакому сомнению, или же сам факт предательства.

Прикладываю машинально руку к груди и произношу так искренне, насколько на это способна:

— Да, я сбежала, я… — на секунду беру спасительную паузу, чтобы перевести дыхание и подобрать более мягкое выражение, которое окончательно не «потопит» меня перед Давидом, — поступила плохо, — тяжело сглатываю плотный ком, все еще надеясь на то, что меня вновь не обвинят во всех смертных грехах. Ведь после того самого первого раза тема «слива» проекта больше никогда не поднималась ни им, ни мной. Давид проводит устало рукой по лицу и горько усмехается вслух.

— Плохо поступила? — повторяет безэмоционально и так глухо, что вдоль позвоночника бежит холодок. От его вкрадчивого голоса, я словно покрываюсь тоненькой корочкой арктического льда, чтобы через мгновение уже гореть в черном огне агатовых полыхнувших бешеной яростью глаз. — Плохо поступила, Мирьям, — это когда припарковалась на чужом месте.

Оказываюсь напротив Давида и поспешно прикладываю дрожащие пальцы к его таким по-мужски твердым горячим губам. Они будто прожигают кожу, заставляя кровь рванными толчками нестись по венам."

"— Но, я НЕ делала того, в чем ты меня обвиняешь, Давид! — перебиваю, потому что уже не в силах слышать эти страшные слова в свою сторону.