Дорога скорби

– Извини за такой короткий визит, – а мне:

– Индия Кэткарт – сука.

Она взглянула мне в глаза.

– Я не могла с этим жить. Я сказала ей правду.

– Не дай ей сломать тебя.

– Ладно. – Она говорила отрывисто, громко, улыбаясь. Когда птицы вылетают из клетки, они поют и радуются. – Прощай, Сид.

Она выглядела счастливой. Она смеялась. Я желал вернуться в то время, когда мы встретились и она всегда была такой, но вернуться назад нельзя.

– Прощай, Дженни, – сказал я. В совершенном изумлении Чарльз вышел проводить их и вернулся, нахмурившись.

– Я просто не понимаю свою дочь, – сказал он. – А ты?

– Она разрывает тебя на части. Я не могу этого вынести, даже если ты можешь. Почему ты никогда не отвечаешь?

– Посмотрите, что я с ней сделал.

– Она знала, за кого выходила замуж.

– Не думаю. Всегда нелегко быть замужем за жокеем.

– Ты слишком многое ей прощаешь! И потом, ты знаешь, что она сказала мне только что на прощание? Я ее не понимаю. Она обняла меня – обняла, а не просто клюнула в щеку – и сказала: "Позаботься о Сиде".

Я почувствовал, как слезы подступают к глазам.

– Только что. Прежняя Дженни вернулась. Она освободилась от меня.

Она вдруг почувствовала себя совсем свободной... и ей не нужно будет больше... разрывать меня на части, как вы это называете. Думаю, что вся ее разрушительная ярость наконец ушла. Она выпорхнула из клетки.

– Надеюсь, – неуверенно сказал Чарльз. – Мне надо выпить.

Я улыбнулся и присоединился к нему, но, когда мы сели есть, я обнаружил, что чувствую не облегчение, а утрату – пусть даже Дженни теперь не будет мучить и презирать меня.

Утром в четверг, выехав из Эйнсфорда пораньше, я добрался до Лондона и оставил машину, как обычно, в большом общественном подземном гараже возле Пойнт-сквер. Оттуда я пешком пошел к прачечной, где стирал рубашки, и подождал, пока дважды прогнали лоскут из Нортгемптона через сухую чистку. В результате я получил нечто похожее на тесьму бирюзового цвета с зелено-коричнево-розовым узором. Черные пятна отстирать не удалось. Я уговорил работников прогладить полосу, но единственным результатом этого было то, что полоса из мятой стала гладкой.

– Что, если постирать ее с порошком? – спросил я у дородного чистильщика, который заинтересовался этим делом.

– Ей это уже не повредит, – саркастически ответил он. Так что я постирал тряпку и снова отгладил, но кончилось все тем же – бирюзовая тесьма, неопределенный узор, упрямые черные пятна.

При помощи "желтых страниц" я отыскал выставку известного дизайнера по тканям. Неимоверно вежливый старик объяснил мне, что узор на моей тряпке выткан, а он работает с тисненым рисунком. Разный рынок сбыта, сказал он и направил меня в торговые фирмы, клиентами которых были толстосумы.