Чужой портрет (СИ)

Я не могу этого выдержать, склоняю голову ниже, наверно, это воспринимается, как покорность, позволение, потому что темные руки тут же смыкаются в кольцо, пока еще не на талии, нет, просто на перилах, но так, что я в этом огненном жестком обруче, словно спеленутая. Ни двинуться, ни вздохнуть.

Каз касается только губами.

И это больно.

До дрожи, до острых мурашек по телу, до поднятых самых мелких волосков по коже.

— Красивая… — хрипит он, весь превращаясь в огонь.

И я не могу думать. И повернуться не могу, потому что кажется, что умру в это же мгновение. Нельзя в глаза ему смотреть. Нельзя, нельзя, нельзя!

— Прости меня… — огнем по коже выдох, — я… Не могу это контролировать…

Я не понимаю, о чем он, что говорит. И не верю ему.

На мой взгляд, с контролем у него все отлично.

Пальцы на перилах белые совсем, но не двигаются больше. И острота зубов по коже — близко, критически близко, но не больно.

Каз умеет себя держать в руках.

А я — нет.

Сама не понимаю, в какой момент мои ладони переползают с перил на горячие, каменные пальцы Каза, вздрагивают, обжигаясь, но затем сжимаются, не пытаясь обхватить. Пытаясь удержать.

Он называет меня красивой… Столько придумано слов, роскошных, нежных, страстных, столько комплиментов, после которых женщины тают…

А мне второй мужчина, встретившийся в на жизненном пути, говорит одно и то же…

И нет, я не испытываю ощущения дежавю, хотя, наверно, должна бы…

Но они настолько разные, Каз и Алекс, что теперь только удивляться остается, каким образом я умудрилась их спутать. Сравнить.

Когда Алекс говорил мне, что я — красивая, все время тянуло обернуться и посмотреть вокруг, выяснить, про кого это он так? Про меня? Да? Все внутри сопротивлялось фальши. Не верило. То, что сидит внутри, понимало, что эти слова — не для радости мне говорятся… Не для удовольствия…

Каз шепчет мне их в затылок, обжигая и заставляя умереть на мгновение. Шепчет так, что оглянуться с целью выяснения, о ком это он, не тянет. А тянет рассыпаться на угли от наслаждения. И долго, сладко тлеть, умирая…

Так странно… Слова одинаковые. Но такие разные.

Внизу, прямо под нами, исполняют свой дикий, веселый танец барабанщики с дредами, и кровь в нас пульсирует в такт этому ритму.

Мне страшно, очень страшно. И в то же время, совсем не тот это страх, что раньше сводил конечности и заставлял замирать, опасаясь судорог ужаса.

Это какой-то другой уровень страха. Он бьет по ногам, по коленным чашечкам, делая их дрожащими, мягкими. Он посылает пульсирующие ритмично удары в низ живота и оттуда выше, к сердцу, и еще выше, в голову. И где-то на половине этого маршрута растворяется, словно поглощается моим обезумевшим организмом.