Камаэль (СИ)

Ребятню, которая ещё крови не видела и в пупок мне дышала, я припряг на помощь другим – собирать хворост, грибы, ягоды, помогать с готовкой. И, в общем, спрятал за стены так, чтобы и помощь приносили, и под ногами не путались, и по потолку не ходили от скуки. Лучникам я, покамест, дал распоряжение заниматься теми же делами, какими и занимались до моего появления – охотой и охраной периметра. Конечно, было бы интересно и хорошо взять нескольких для «партизанской деятельности», но я решил отложить это безумие на крайний случай. На мой скромный взгляд они были пригодны, чтобы действовать извне, в то время как я планировал действовать изнутри, а там им не развернуться. Маги и алхимики были теперь заняты изготовлением и составлением горящих, взрывающихся смесей и бомб. А вот остальные, не считая Совета, Лаирендила и моей «личной гвардии» были отправлены на разведку и мобилизацию Светлых за пределами первозданного леса.

К тому моменту, как все распоряжения были отданы, время перевалило за полночь, а я сам чувствовал себя выжатым и опустошённым. Хотелось немедленно забраться под древесные корни и уснуть, но ещё не всё было готово. А потому я велел остальным явиться к карте и сам побрёл туда же, едва переставляя ноги, но меня остановил знакомый голос.

– Ты что, массовое бегство им устроил? Я встретил несколько сотен Светлых, пока добирался сюда.

Руки на талии оказались лучшей поддержкой, и я не сдержал улыбку, что самым предательским образом расплылась по губам. Аэлирн тоже выглядел не особо спелой ягодкой: запыхавшийся, встрёпанный, с царапинами от ветвей деревьев на лице, синяки под глазами вовсе казались чёрными в неясном свете мха. Остановившись, я ласково, насколько мог, огладил его щёки, коснулся его потрескавшихся губ собственными. Странно, ведь прежде мне приходилось тянуться, чтобы достать до них. А теперь это было так просто и естественно, что сердце заходилось от нежности. Но это было лишь физическим проявлением нашей связи, наших чувств, нашей близости. Вместе с тем, я ощущал, что рядом находится душа несоизмеримо старше и мудрее моей, и ему довелось пережить куда больше потерь, смертей и предательств. Но при том в океане его величественного спокойствия эти вещи казались просто напросто незначительными. Песчинками в бескрайней пустыне. Его они уже не беспокоили, тогда как меня съедали и приводили в ярость, столь ослепительную и едкую, что даже все годы в Долине не могли остановить разрастающееся пламя. И объятия наших истосковавшихся друг по другу душ были оттого лишь упоительней, и не могло быть ничего более естественного, чем этот мужчина рядом со мной. Но в нашем воссоединении оставалась брешь, холодная и пустая, как улицы вымершего города, как вой ветра у далёких горных вершин.