Камаэль (СИ)

Горячие руки брата жгли кожу, как и его дыхание, опаляющее макушку. Наконец отдышавшись, он поцеловал меня в затылок:

- Отдыхай, Льюис. Завтра тяжёлый день.

В его словах и голосе была и страсть, и строгость, нежность, власть, которой невозможно было противиться, и я послушно соскользнул в сон, позволяя усталому телу отдохнуть.

Мягкая тьма вокруг и шелест ветра на листве высоких деревьев, чьи макушки упирались в самое звёздное небо. Где-то вдалеке ухал филин, выли волки, а рядом уютно трещал костёр. Я сидел на мягкой траве и всматривался в бешеную пляску огня, охватывающую всё вокруг. Тихий шелест ткани, и кто-то сел рядом со мной. Я постарался повернуть голову, но узкая ладонь, которая легла мне на затылок, не дала этого сделать. Тонкие пальцы зарылись в волосы и встрепали их."

"- Тяжело тебе, Лу-лу?

До боли знакомый голос обжёг слезами глаза, и я вновь дёрнулся, чтобы глянуть на его обладателя, но мне вновь не позволили этого сделать. Костёр продолжал трещать, ветер выть, а я - смотреть в безумный танец пламени, в его страсть и ненависть. Я молчал и пытался подобрать слова, но почему-то понимал, что у меня ничего не получится сказать, даже если захочу - губы слиплись, в горле всё пересохло до боли.

- Вижу, что плохо. Но это пройдёт. А я буду рядом, чтобы помочь тебе вынести эту ношу.

Он. Определённо - это он. Мой светлый эльф, мой Габриэль. Над ухом слышится усмешка, и он кладёт голову мне на плечо. Я чувствую прохладный шёлк волос, что щекотали мои плечи, грудь, шею. Вздохнув и выдохнув, я приобнял собеседника, которого не мог видеть, а видел лишь пляску огня. Мы продолжали молчать и вслушиваться в звуки окружающей природы. Всё было настолько живо и реалистично, что мне на миг показалось, будто я вновь оказался в лесу, у озерца, возле могилы возлюбленного эльфёнка. Возлюбленного ли? Слова эти больно кольнули что-то такое внутри меня, а затем растворились в треске костра.

- Не мучь себя, Льюис, - мягко смеётся Аэльамтаэр. - Это правильно. Так было суждено, значит, так должно было случиться, чтобы я умер, а ты остался с Виктором. Он, конечно, тот ещё говнюк, но всё будет хорошо. Вот увидишь, король. И не возражай. Я вовсе не сержусь на тебя, тебе незачем искать для себя оправдания передо мной и извиняться, винить себя. Тебе это ничего не даст. Нас отделяет одна понятная грань - ты сейчас живёшь и дышишь воздухом, а я нахожусь за гранью, но пока держусь за твою память. Только помни меня, идёт, шалопай?

Я молча кивнул, вновь попытавшись расклеить слипшиеся губы, но у меня ничего не вышло. Снова. Снова я не могу ему ничего сказать, а он, видимо, улыбается. Так тепло и нежно - я чувствую это тепло, что расходится от него. Нежное, мягкое, как и он сам.