Царь нигилистов 5 (СИ)

Что были еще за три языка, коими владела Долгорукова, Саша не знал, и некому было проверить. Ибо больше трёх современных языков при дворе знал только папа, и четвертым был польский. Вряд ли Александрин владела такой экзотикой.

По приказу Гримма великим князьям запрещалось говорить с чужими по-русски, но Гримм был с Никсой в Гапсале, а присутствующий на «Штандарте» Гогель подчинялся Зиновьеву, а не Гриммму, а военные воспитатели были к Гримму в непримиримой оппозиции.

Так что при данных обстоятельствах Саша предпочитал русский. Хотя тоже с оглядкой. Вдруг да поймает на чём-нибудь Александра Сергеевна: ну, там «чеснока» вместо «чесноку».

Слава Богу, окружающий морской пейзаж с успехом отвлекал от застольной беседы, которая носила в основном светский характер.

Обедать сели, как обычно, в шесть вечера, и скоро вечернее солнце отразилось в водах Финского залива, вытянувшись в дорожку, и становясь с каждым часом более оранжевым, пока не окрасилось алым, обещая роскошный морской закат и бросая на палубу тени от снастей и мачты.

Саша украдкой смотрел на Долгорукову и мама. Императрица была значительно красивее, хотя и старше соперницы на 10 лет. Александрин вообще было трудно назвать красавицей. Она была слишком высока для женщины, худа, сутула, бледна, с бесцветными стеклянными глазами, смотревшими из-под тяжёлых век, но беседа преображала её: глаза загорались, лицо вспыхивало нежным румянцем, спина выпрямлялась, движения обретали кошачью грацию и на лице играла лукавая улыбка.

Папа, почти не скрываясь влюблённо смотрел на неё. А глаза мама становились влажны и печальны.

Появились первые звёзды, встала над водою дуга млечного пути, и детей прогнали в каюту. Сашу, Володю и Гогеля, понятно, в одну.

С палубы ещё долго были слышны голоса, до самой полуночи.

Море было спокойно всю ночь. Так что никто не страдал морской болезнью. Тьму сменил тихий рассвет и серебряное утро, к полудню поднялась небольшая зыбь, море потемнело, но к вечеру снова стало гладко, как шёлк.

В шесть часов пополудни показался Гапсаль, с моря выглядевший весьма живописно: развалины старой крепости, шпиль протестантской кирхи, сосны с золотыми стволами, белые домики с черепичными крышами, изогнутая линия набережной, синяя гавань с яхтами и баркасами и луна на вечернем небе, отраженная в водах залива.

Большая толпа встречала императорскую чету с криками «ура», было слышно, как на набережной поют «Боже, царя храни».

На пристани уже ждал Никса в сопровождении Зиновьева, и братья обнялись при встрече.

А после заката на развалинах крепости зажгли плошки с маслом, фальшфейеры и бенгальские огни.