Руина

Конечно, Самойловичу желательно всей душой погубить Дорошенко, не для того ли он сманил и гетманшу, чтобы совершенно лишить гетмана рассудка? Может быть, для того, чтобы отвлечь его, Мазепу, от дел, украли и Галину. Тем хуже для него! Ведь Самойлович никогда не признается в этом! И что они сделали с нею? Убили? Продали татарам?.. А может быть, и не Самойлович? Может, какой-нибудь новый негодяй прельстился ее красотой и украл Галину для себя?

Мазепа чувствовал, что голова его идет кругом. Ужас, отчаянье, неизвестность лишали его всяких сил, и громкий стон вырвался из его груди, он опустился на лаву и припал головой на скрещенные руки.

Остап и Орыся молча стояли подле него, не смея нарушить словом его тяжелого горя.

Но вот у дверей раздались чьи-то шаги, и в хату вошел один из гетманских джур.

— Ясновельможный гетман требует, чтоб пан генеральный писарь пожаловал к нему сейчас, — произнес он, останавливаясь в дверях.

Мазепа медленно поднял голову, и Остап испугался выражения его лица, так оно было мертвенно и измученно.

— Хорошо, — ответил Мазепа. Остапу показалось, что голос его прозвучал не из груди, а откуда-то издалека. — Ступай, я приду сейчас.

Джура вышел, а Мазепа провел рукой по голове, с трудом поднялся с места и, не глядя на Орысю и Остапа, вышел, слегка пошатываясь, из хаты.

Долго следили за его удаляющейся фигурой Остап и Орыся, а затем молча прижались друг к другу и замерли в этой немой ласке.

Чужое горе заставило их еще глубже почувствовать свое счастье.

Прошло два дня; гетман не хотел никого принимать, а без его воли Мазепа не мог ни на что решиться. Наконец его позвали снова к Дорошенко.

Когда Мазепа вошел в покой, то едва узнал гетмана: это был мрачный, обрюзгший старик с устремленным в одну точку неподвижным взором.

— Садись сюда, друже мой, — обратился он коротко к Мазепе, указывая ему на стул рядом с собою. — Тебя посетило тоже не малое горе, но ты, ты еще имеешь утешение в том, что Галину украли, что не сама она ушла, а… — гетман запнулся и умолк, а затем отвернулся и произнес, не глядя на Мазепу: — Поезжай на правый берег.

— Новые справы какие? — спросил Мазепа.

— И справы… и… Слушай, вот тебе булава моя, ты будешь действовать моим именем, как я сам. — С этими словами Дорошенко передал Мазепе маленькую булаву, представлявшую полное подобие его гетманской булавы, — этим знаком посланец облекался полной гетманской властью. — Она там, у него… я знаю… — продолжал он, не глядя на Мазепу. — Ты поезжай к нему и скажи, что я как гетман и как муж требую, — гетман теперь повернул к Мазепе свое бледное лицо, на котором горели зловещим огнем черные глаза, — слышишь, требую, чтоб он выдал ее назад.