Ртуть

— Я не могу достать это из тебя, — устало сказал Смерть. — Твоя судьба предрешена, капитан. Ты заслуживаешь гораздо худшего.

Возня. Скрежет. Низкий, тяжелый стук. Харрон издал панический вопль, но его крик быстро оборвался.

Когда Смерть снова поднялся по ступеням, его ботинки были единственной частью его тела, которую я могла видеть в своем сужающемся поле зрения. Когда он присел рядом со мной, и я увидела его, мое сердце захотело выскочить из груди, но смогло лишь слабо сжаться от страха.

Конечно, Смерть был прекрасен. Иначе как бы кто-то согласился пойти с ним, не сопротивляясь? Несмотря на то, что он хмуро смотрел на меня и его темные брови сошлись в мрачную, недовольную линию, он все равно был самым красивым мужчиной из всех, кого я когда-либо видела.

— Жалкая, — пробормотал он. — Абсолютно… — Казалось, он не мог подобрать слов. Покачав головой, он потянулся к нагрудной пластине и нащупал там что-то. Мгновение спустя он вытащил руку, на указательном пальце у него висела длинная серебряная цепочка. Он расстегнул ее.

На этот раз боль пронзила меня насквозь, и ничего не осталось.

Беззвучный крик замер на моих губах, когда Смерть понес меня к луже.

Тьма поглотила меня раньше, чем серебро.

Однажды, когда мне было восемь лет, в Серебряном городе пошел дождь. Небеса разверзлись, и целый день с неба лилась вода. Улицы затопило, а здания, простоявшие несколько поколений, смыло. Никто и никогда не видел, чтобы солнце было так затянуто одеялом облаков. И в первый и единственный раз в жизни я узнала, что такое холод.

Я лежала в темноте и дрожала, желая, чтобы она отвалила от меня. Я не хотела, чтобы меня преследовали эти призраки. Я хотела погрузиться в небытие, пока холод не заморозит меня, а тишина не лишит слуха, и я не превращусь в ничто и не забуду, что вообще жила.

Вместо этого я начала чувствовать кончики пальцев на руках. Затем пальцы ног. Затем руки и ноги. Постепенно, в течение времени, которое могло длиться час, а могло длиться и неделю, мое тело понемногу возвращалось. Испытываемая боль заставляла меня жалеть о том, что при жизни я не была лучшим человеком. Это, видимо, было наказание. Ребра грозили треснуть при каждом вдохе, но я как-то дышала. Внутренности словно вырвали из моего тела, разрезали на куски, а потом засунули обратно. Болело все, каждую секунду каждой минуты каждого часа…

Я молилась о забвении, которое никак не наступало. А потом, ни с того ни с сего, я открыла глаза, и темнота исчезла.

Кровать, в которой я лежала, не была моей. Единственный матрас, на котором я спала за всю свою жизнь, принадлежал Кэрриону Свифту, но это была не его кровать. Для начала, она была гораздо больше, и от нее не пахло ондатрой.