Роза

Ее светлая челка растрепана и блестит, во вспышке ее свежевымытая голова сияет. Фотограф велел улыбнуться, и семилетняя Светлана подняла уголки губ.

На другой, черно-белой фотографии из ателье, Светлана снята одна. Ее крупные руки лежат на спинке стула, Светлана смотрит в камеру. Меня восхищает эта фотография, в теле Светланы столько легкости. На обороте этой фотографии двенадцатилетняя Света написала: «моей любимой сестренке на память от Светланки». Способны ли были холодные женщины моей семьи ответить на ее нежность и заполнить ее легкое тело любовью? В том же альбоме хранится фотография моей матери, подаренная отцу. На обороте она обращается к нему по прозвищу и пренебрежительно просит не забывать ее. В самих формулировках этих подписей я вижу разницу между сестрами.

Мое внимание привлекла цветная фотография, на которой мать и Светлана сидят на скамейке во дворе дома моей прабабки, справа и слева от них сидят мои троюродные дяди. Все они курят после застолья. Они улыбаются и говорят между собой. Заметив, что тот, кто пришел их снять, поднял фотоаппарат, все они наспех прячут зажженные сигареты за спинами. Но не Светлана. Светка сидит в джинсовом сарафане и розовой футболке, на ее голове объемный бархатный ободок. Она смотрит в объектив, рука с длинной толстой сигаретой чуть приподнята. Ее поймали ровно перед затяжкой. Я помню, как мать получила и долго рассматривала эту фотографию, с осуждением говоря, что Светка на ней курит. Ей было неприятно, что Светлана не спрятала сигарету и не сделала вид, что она лучше, чем она есть на самом деле. Мне кажется, в этом ее жесте вся Светлана, она действительно не хотела показаться лучше, чем она есть. Похоже, именно это ее свойство раздражало всех родственников. Для них она была оторвой, которую невозможно приручить.

Я думаю о щенячьей нежности Светланы и эмоциональной зависимости от бабки и матери. Она как уязвимый сегмент трофической цепи была призвана участвовать в чужих отношениях. Любая ее воля воспринималась как нечто разрушительное и неприемлемое. Праздник заканчивался, и начиналась простая жизнь, Светлана была вынуждена быть частью скудной повседневности, той частью, которая призвана прагматически относиться к себе и окружающим. Но глядя в ее огромные коричневые глаза, я вижу в них что-то, что не вписывается в семейный метаболизм. В них я вижу волю и любовь. Даже ее тело, с нежностью прильнувшее к бабке на одном из фото, выражает какую-то нездешнюю осторожность и уязвимость.