Роза

Она взяла меня за плечи повернула к себе спиной, стянула резинку и увидела, что остриженные волосы упали неровными прядями мне на плечи. Она некоторое время молчала, а потом проговорила: мать твоя меня убьет. Она спросила меня, куда я дела волосы, и я подняла подушку, под которой лежала половина моей русой косы. Ну пиздец, сказала Светка, что я матери твоей скажу. Ты бы хоть, прежде чем стричь, распустила волосы, а то теперь они болтаются клоками. Я стричь только челку умею, а здесь надо ровнять под каре. Наутро она позвонила подруге парикмахерше, та приехала с черным чехлом для ножниц и других инструментов. Вдвоем они хохотали над тем, как я подстригла волосы. А потом парикмахерша посадила меня на табуретку, накрыла плечи фиолетовой накидкой и сказала, что будет делать мне модную стрижку-лесенку из того, что осталось.

Когда Света спросила меня, зачем я остригла волосы, я не знала, что ей ответить. И я сама не знала, зачем я это сделала. Мне нравились стальные ножницы, они приятно ложились в ладонь, были прохладными и большими. Ножницы поскрипывали при каждом открытии и со звонким щелчком закрывали свой клюв. Ими я резала старые колготки, их использовала, чтобы вырезать лепестки цветов для аппликации. Мне было интересно, с каким звуком они отрежут толстый пучок волос и станет ли моей голове легче, если они это сделают? Несколько дней подряд у трельяжного зеркала в коридоре я примеряла ножницы к волосам. Сначала я отреза́ла по маленькой пряди с кончиков, легкие короткие волоски разлетались по коричневому линолеуму, я собирала их в ладонь вместе с клочками пыли и хлебными крошками, которые валялись на полу, и выкидывала в унитаз. Я прикладывала ножницы к шее, там, где у меня пухлая коричневая родинка, и чувствовала, как их холод передается коже. Ножницы вызывали во мне тяжелую муку наслаждения, что-то подобное я испытывала в тот момент, когда два передних резца рассекали отросший ноготь. Но вкус откушенного ногтя вызывал отвращение, ножницы же издавали приятный звук, разрушали плоть и пахли железом. Каждый раз, отрезая что-нибудь, я чувствовала краткое облегчение. Это ли мне нужно было рассказать Светке? Сейчас мне кажется, что она поняла бы меня. Ее привычки ковырять заусенцы и до сукровицы обкусывать сухие губы, наверное, имели ту же цель – и я, и она хотели почувствовать физическое отделение части от целого. Захватить сам момент разрушения, замереть в нем.

Я спонтанно выбрала свой лесной кабинет. Но теперь я понимаю, что он находится именно там, где и должна писаться эта книга. Я сижу на поваленном дереве, разделяющем тропу до кладбища на три могилы, в которых лежат тимирязевские академики. У них добротные памятники начала двадцатого века, которые еще долго простоят здесь.