Роза

Сидя за праздничным столом, я рассматривала их – бабку, мать, Светлану, присоединившуюся к нашему женскому семейству девочку – и гадала: как я могу выпрыгнуть отсюда? Что держит этих женщин вместе, в этом тугом мире? Думала ли об этом Светлана? Думала ли она, что обречена повторять судьбы женщин нашей семьи? Может быть, она хотела для себя чего-то не похожего на этот мир? Хотела ли она какой-то другой, праздничной, счастливой жизни? Выслушав мою мать, Светлана упрекала ее в том, что та превращается в бабку: те же интонации, та же озабоченность едой и с годами появившиеся в ее речи риторические вопросы и жалобы.

Мне часто снится эта квартира, иногда я проверяю себя: могу ли я вспомнить и восстановить запах ванной комнаты? Там пахло жирной косметикой, ржавой водой и хозяйственным мылом. Да, могу. Светлана умерла восемь лет назад, бабка умерла шесть лет назад, мать умерла три года назад. А я все еще там, сижу за столом, и сладкие картофельные крошки намокли от селедочного рассола в моей тарелке. Светлана приложила усилие и навсегда вышла из этой квартиры. Она не помнит ничего, и в этом ее привилегия.

Я нашла новый седой волос. Расчесываясь, я заметила тонкое, как рыболовная леска, свечение в рыжеватой пряди у лба. Я приблизилась к зеркалу, рассмотрела седину внимательно и, переведя взгляд на отражение собственных глаз, увидела тонкие рытвинки морщин.

Однажды, оказавшись без присмотра, я взяла портновские ножницы с зелеными рукоятками и обрезала длинную косу. Я подхватила резинкой еще с утра заплетенные волосы, а отрезанную часть спрятала под подушкой. Светлана не любила мои волосы, она говорила, что они как вода – выливаются из пальцев и их сложно заплести в тугую косу. Мои волосы тонкие и непослушные. Перед школьными праздниками я всю ночь спала на горячих бигудях, которые мать кипятила для меня в эмалированной миске. Утром волосы были крепко закручены, но, залитые лаком, уже на улице теряли форму. Расчесывая мои волосы массажной расческой, Светлана возмущенно материлась себе под нос и кое-как заплетала косу, из которой торчали петухи. Ну ничего, говорила Светка, и так сойдет. Именно эту растрепанную косу я обрезала, пока Светка, оставленная присматривать за мной, вышла в магазин за хлебом.

Вечером по наказу матери она проследила за тем, чтобы я вымылась и насухо вытерлась махровым полотенцем. Затем проводила меня в комнату и попросила распустить волосы, их нужно было расчесать перед сном, чтобы на затылке не собирались колтуны. Я боялась показать ей остриженные волосы и поэтому сказала, что расчешу сама. Но Светка настаивала, она знала, что я не смогу тщательно прочесать волосы на затылке.