Белоснежный роман

Платону не стоит больше с ней общаться, он и так уже совершенно опростился, высказывается в стиле деревни глухой, не отучить, как из Гадюкина какого вылез. А у нас элитная гимназия.

– Понятно, – постным тоном закрыла тему Настя.

Вручила подарок Платону, сослалась на чрезмерную занятость и ушла, совершенно четко уловив, что обе дамы вздохнули с облегчением, когда она заспешила их покинуть.

Она им теперь тоже не по рангу – почти сирота и денег совсем маловато.

А у них элитная гимназия.

– С тех пор и живем вместе, – закончила свой рассказ Настя. – Через полгода справили Зое Захаровне достойную пенсию – она же в Сибири на комбинате работала несколько лет, вот и съездила туда, взяла нужные документы, мы ее у меня прописали и сделали пенсию, как положено. Она все посмеивается: «Я теперь не Зойка-поломойка, а богачка с большими тыщами. Не абы что!» Вскорости я поступила в аспирантуру в Мичуринский НИИ, специально туда пошла, хотелось уехать из Москвы от воспоминаний подальше, от людей, да от всего. И трудно мне было без нашего дома и сада в городе жить. Квартиру сдала большой корпорации в аренду на десять лет, у них же в аренду сняла складской бокс, куда перевезла ценные семейные вещи. Стоят там, чего-то ждут. Наверное, когда скитаться перестану. Часть платы за аренду высчитывают за бокс, а остальное переводят мне на карточку. В Мичуринске мы сняли дом с большим участком, я не могу существовать вне сада и огорода, без работы и общения с землей. И мы очень хорошо там жили. Я защитилась и увлеклась направлением по морозостойким сортам плодовых деревьев, которые могут приспособиться к условиям вечной мерзлоты. Занялась этой темой, и вскоре мы с Захаровной уехали в Новосибирск, куда меня пригласили в профильный отдел и лабораторию. Там мы тоже дом сняли и живем вот уже четыре года в пригороде. Захаровна со мной везде кочует, давно уже не домработница, а нянюшка какая-то, наверное. Теперь всегда со мной будет.

– То есть почти теща, – преувеличенно задумчиво протянул Вольский и столь же преувеличенно вздохнул. – Придется находить общий язык.

– Ну, что ты такое говоришь, Максим! – как заигравшегося ребенка, строго одернула его Настя.

– Да то и говорю! – подскочил он к ней, подхватил на руки и торопливо понес в спальню. – То самое и говорю!

Они заснули практически сразу. Сбегая от вскрывшейся боли, которую оба прятали в себе годами, которая исподволь влияла на характеры, привычки, формировала особую приспособленность к жизни и обстоятельствам, неизбежно отражаясь на отношениях с людьми, всегда выстраиваемых через призму этого своего одиночества, боли и сиротства.