Революция

Все, что сейчас делает Белое движение, только вредит России, потому как ослабляет её, и без того обескровленную. Нужно начинать жить, строить города, заводы, поднимать страну, рожать и воспитывать детей. Я тебе никогда об этом не говорил, но впереди ещё одна война, куда более страшная, чем та, что мы повидали. Германию восстановят всем миром и вновь бросят на нас, только в этот раз она будет куда как сильнее и мотивированнее. Униженные, разграбленные, они придут сюда не просто победить, они придут, чтобы уничтожить нас. Глупец тот, кто этого не понимает.

– Ты говоришь страшные вещи, всегда говорил. Если честно, всегда думал, что ты ошибаешься и все пойдёт по-другому, но, видимо, ты и правда что-то такое знаешь.

– Что на фронтах сейчас, Ваня?

– Да не очень хорошо. Ты же знаешь, наверное, мы с немцем не воюем.

– Вот это и хреново. Повернули оружие против своих, вместо того чтобы вместе бить врага. Эх, как же всё это грустно-то…

– Деникина отстранили от командования именно за это, – вдруг заметил Старый. – Он выступил за примирение с красными.

– Ай молодец, и где он теперь, повесили?

– Нет, перешёл к красным ещё в самом начале.

– Чего? – охренел я.

– А что думаешь, у них офицеров не хватает? Да их много таких. Деникин хоть не воюет против нас, говорят, сам не знаю, в главном штабе служит, советником.

– Я ж говорю, молодец. Эх, жаль, Марков не послушал меня…

– Сергей Леонидович очень упрямый человек, у него, как мне кажется, есть какая-то надежда, и он старается что-то изменить.

– Так, а кто у вас главный сейчас?

– Ну, номинально вроде как Корнилов. На фронтах свои командующие, часто друг другу не доверяющие, – вполне честно признал Старый. – Казаков прибрал Краснов, есть ещё Шкуро…

– Эта тварь опять мужиков с толку сбивает, – пробубнил я.

– Жесткий командир, но казачки его слушают.

– Потому как себя считают избранной кастой, а он для них свой, вот и слушают. Гнида он, ваш Шкуро.

– Тише, не надо так, – кажется, даже испугался Копейкин, что нас услышат.

– Да пусть говорит, Вань, твой бывший командир, вон как поет, заслушаешься, – раздалось совсем рядом, – а главное, складно-то как.

Из леса, из-за спины Старого, появились один за другим пять рыл. Ух ты, какие красавцы! Один другого краше. Рожи небритые, усищи длинные, чубы, как в кино прям. Вот значит, почему Ваня просил потише, с казачками он теперь.

– Да всё уже сказал, – намеренно равнодушно заявил я, чуть поворачивая корпус так, чтобы можно было скрыть правую руку. Вижу еле заметный жест Старого, просит ничего не делать.

– Семён, я говорил, что сам поговорю и решу всё. Чего вы сунулись?

– Потому, что ты ничего не решаешь, а лишь лясы точишь с этим краснопузым. Их резать надо, а не говорить.

– Это за что ж такое меня надо резать? Вроде не немец, да и не враг я вам.