Ревность волхвов

— Разберусь, — холодно кивнула Леся.

После такого ледяного приема мне совершенно расхотелось общаться с ней дальше. Плюнуть, развернуться и уехать? Но дело есть дело. И я все-таки счел своим долгом поведать доморощенной сыщице, о чем не рассказал вчера вечером, — о горячем разговоре между Саней и Петром Гореловым.

У меня, конечно, язык чесался поведать и то, что вчера ночью, в импровизированной постели на переднем сиденье «Хонды», открыла мне Женя. Но… Во-первых, я пообещал молчать. Во-вторых, откровения Женьки запросто могли быть подставой. Что, если она хочет просто скомпрометировать своего мужа? И, в-третьих, Горелова мне сказала (и уж в этом я не сомневался), что, если ее спросит кто-то об алиби мужа — она его подтвердит, как единожды уже подтверждала.

Выслушав мой доклад о разборке между Саней и Гореловым, Леся молвила — голос ее звучал безжизненно:

— Спасибо за информацию. Я учту. Что-нибудь еще?

Садясь в машину, я подумал: брр, ну и холод. После разговора с Лесей температура воздуха, казалось, упала еще на пару градусов. Но, с другой стороны, до чего все-таки приятно, когда тебя ревнуют! Во-первых, это наглядно подтверждает, что ты добился успеха; а во-вторых, доказывает, что ревнивице ты, по меньшей мере, не безразличен.

Размышляя насчет пользы адюльтеров, я доехал до поселка. По его улицам по разным направлениям топали спортивно одетые люди с лыжами и без. По склону, доминирующему над домами и мостовыми, уже носились лыжники и сноубордисты.

Я без труда отыскал на главной площади компьютерный центр. Там за толстой беллетристической книгой скучала одинокая приемщица. С деловым радушием она приветствовала меня — а я в ответ не поскупился: заказал печатать фотографии форматом двадцать на тридцать. Пусть гоблины, включая главное действующее лицо — Володьку, как следует рассмотрят наших девушек.

Служащая компьютерного заведения, спокойно-любезная, как все финны, не выказала ни малейшего удивления или заинтересованности, что ей пришлось печатать фото шести разных женщин, ничуть не похожих друг на друга, от двадцати до тридцати семи лет. Я подумал: будь на ее месте наша деваха, она бы уже сто раз обсверкала меня удивленными взглядами, теряясь в догадках, зачем мне столько изображений различных девушек. И кто я: маньяк, сутенер, кинорежиссер, художник? Еще б и разговор про мой заказ невзначай завела. А после работы, наверно, и подругам поведала бы о странном клиенте…

Лапландка же хранила полную отстраненность, и это мне нравилось: у нее свои дела, у меня свои, и грузить себя чужими вопросами она не будет. Даже в мыслях этим форинам нет никакого дела до посторонних! «Сэнк ю!» — пропела мне женщина, рассчиталась со мной, аккуратно вложила фотки в пластиковый файлик и снова равнодушно вернулась к книге.