Развод по-драконьи

— Я люблю тебя выше звезд и глубже океана, Эль, разве этого недостаточно? — упрекал милый.

Мои расспросы были ему неугодны. Матушка Инес тоже не выносила моей напористости, да и прислуга молчала, как воины-смертники на допросе. Нет-нет, я не смела жаловаться на судьбу! Просто… Просто было очень странно в один миг оказаться не осиротевшей веей, а возлюбленной второго человека в Вальтарте, жить в замке, полном роскоши и слуг, и не сметь задать ни одного уточняющего вопроса.

Об Инес и своем милом я знала совсем немного, поэтому сейчас, когда матушка вдруг разоткровенничалась, невольно затаила дыхание. На миг вейра Инес заколебалась, словно пыталась силой воли заставить себя замолчать, и я совершала самый отвратительный поступок в своей жизни.

— Так ведь это очень хорошо, что вас не взяли наярой, — сказала с лживым сочувствием, надеясь спровоцировать матушку на дальнейшую откровенность. — Нельзя отдавать свою свободу в руки мужчине.

Глаза Инес полыхнули застарелым гневом и болью.

— Это смотря какой мужчина, глупая девочка! Это было так давно, а я помню так, словно только вчера…

В тот день она сопровождала свою подругу — одаренную иномирянку, обязанную посетить императорский бал. Инес тоже была иномирянкой, но… Пустых при дворе не приветствовали, ее и пустили, лишь потому что Ольга отказалась ехать без нее. Ольга могла себе позволить немного покапризничать, она только-только стала графиней нир Виладжо, и высокопоставленный муж ради нее готов был снять с неба обе луны и даже взять в дом Пустую.

Инес ехала на бал и с трудом понимала, кто она. Не слуга, не родственница. Некрасивая баба, взятая из милости.

Ольга была добра к ней, с садика дружили, как-никак, и Инес бы смирилась. Нет у нее магии и не надо, раньше тоже не было, и красоты особой не было, да и особенного ум бог не дал. На балу дракониры отворачивались, скривившись, а драконицы отшатывались и закрывались веерами, дети смеялись, показывая пальцем.

А вот император не кривился и не отворачивался. Пригласил ее за свой стол и весь вечер рассматривал так откровенно, что сердце забралось куда-то в горло и трепыхалось синичкой. Ей выделили высокой милостью гостевые покои во дворце на всю бальную неделю, и император пришел к ней в первую же ночь.

Это было безумие. Она потеряла разум, сердце, покой, чувство стыда и меры. Она жила от ночи к ночи. Ходила что пьяная, вспоминая его шальные глаза, руки, шепот «драгоценная, иномирная, моя».

Все кончилось, когда она забеременела. Император был так откровенно счастлив, что подарил ей целое поместье, браслет из ониксов и открыл на ее имя небольшой счет, а после шлепнул ее по заду, как племенную кобылу и сказал:

— Если сын родится сильным, возьму, как родного, а если слабым, уж не обессудь, отдам в храм.