Ты мой закат, ты мой рассвет

Приходится сразу обнять ее и притянуть к себе под подмышку, помогая топать до крыльца, на котором топчется уже одетая и собранная помощница по дому.

— Йени, это — Марина. Она наводит порядки и присматривает за котом. Я тебе о ней рассказывал.

Очкарик неуверенно кивает, но даже через много слоев одежды я все равно чувствую, как напряжены ее плечи.

— Марина, это — Йен, моя жена.

— Йен? — не понимает девушка.

— Йенифэер, — называет полное имя Очкарик. — Это в честь колдуньи.

По лицу Марины понятно, что она понятия не имеет, о чем вообще речь.

К счастью, это никак не отражается на тех ее способностях, ради которых я и собираюсь продлить с ней контракт.

— Запеканка с рисом и курагой в духовке, — говорит Марина, спускаясь с крыльца. — Ваши рубашки на сушилке. Оставьте их — я приеду во вторник и все поглажу.

Очкарик выдыхает только когда она полностью исчезает из виду.

Кусает губу снова и снова, кажется, почти не обращая внимания, что я уже дважды отвожу ее руку от лица.

— Ты не говорил, что она такая… молодая и симпатичная, — ворчит моя замороченная писательница.

— Ты удивишься, Очкарик, но в агентствах крайне мало женщин предпенсионного и пенсионного возраста. Особенно в том сегменте, который предполагает много физической работы по уборке жилой площади больше стандартной «двушки».

Она все равно заглядывает мне за плечо с видом маленькой злой собачки, на чью территорию забрел грозный хищник. Не уверен, что вообще поняла смысл моих последних слов. Но я не сказал ни слова неправды — сам был удивлен, когда пришел искать помощницу по дому и ожидал получить женщину почтенных лет, которая умеет делать все и знает, что такое порядок в доме. Честно говоря, Марина даже на собеседовании не произвела на меня впечатления, но кто я такой, чтобы оценивать возможности человека с его слов? В конце концов, не языком же она должна была работать, а увидеть ее в деле можно было только опытным путем.

Очкарик рассеянно улыбается, мотает головой, но скорее в ответ на собственные мысли, которые не решается озвучить. Пытаюсь вывести ее на разговор, но малышка просто трет тыльной стороной ладони об мои колючки, извиняется за перепады настроения, списывая все на гормоны и уже с сияющим лицом переступает порог дома.

Кот вертится возле ее ног, но с некоторой осторожностью. Все–таки успел отвыкнуть.

Очкарик медленно и осторожно присаживается на корточки, гладит его между ушами и обиженным голосом отчитывает:

— Вот так, вот такая она — кошачья верность. Раз тефтельками не накормила — и прошла любовь.

Добби садится и слушает в оба локатора. Я бы и поспорил, что эта мелкая белая зараза все прекрасно понимает. По крайней мере, морда у него совершенно осмысленная. Вот открыл бы рот и процитировал Ницше — я бы ни хрена не удивился.