Ты мой закат, ты мой рассвет

Пипец, как я соскучился.

От предвкушения встречи выдавливаю из своего «ведерка» почти весь максимум, на который он способен, топлю больше положенного везде, где только можно, но по городу все равно получается ползти только черепашьим шагом.

И только когда выруливаю в сторону медицинского центра, в котором томится моя Рапунцель, обращаю внимание, что держу скрещенными пальцы на левой руке. Наудачу.

Вот же, Очкарик, успела заразить меня своими дурными привычками и детскими приметами.

Глава сорок вторая: Антон

Йени все–таки отпускают домой.

Под мою чуть ли не клятву на крови, что я буду с нее пылинки сдувать, за руку водить, следить как за яйцом Фаберже и в случае хотя бы малейшего ухудшения самочувствия — везти ее обратно в больницу хоть посреди ночи.

Даже не знаю, что и делать, потому что у меня есть определенные планы на собственную, блин, законную жену. И мне очень не хочется верить, что ей может стать хуже от парочки оргазмов. Даже и хрен бы с ним — без проникновения.

Очкарик потихоньку, притворяясь кошкой, мурлычет и жмурится, сидя на соседнем сиденье. Слушает во все уши мои рабочие байки, улыбается и сияет. Я был уверен, что на этом сроке у нее уже начнет формироваться живот, но нет и близко ничего похожего. Хотя кто его там разберет под этим ее вельветовым комбинезоном с защелками в виде железных пчел.

Какой она у меня еще ребенок.

Только иногда первоклассно посылающий куда подальше врагов семьи.

Когда подруливаю к дому, глушу мотор и обегаю машину, чтобы помочь ей выйти, покрывается румянцем, потому что беру ее за ладони и тяну на себя, а она, шатаясь, падает мне в руки, словно яблоко.

И пахнет так… Ни хрена не больницей.

Обнимаю ее крепче, тяну к себе, потому что от этого ее запаха и горячих от стыда щек начинает шуметь в голове. Я столько ночей дрочил, как ненормальный, вспоминая как классно она отсасывала мне в прошлый раз, как мне хотелось попробовать еще и еще, грубее и жестче, чтобы потом кончить на ее пухлые губы и…

— Антон… — выдыхает Очкарик, сквозь джинсы потираясь об мой вставший член. — Скажи, что я не одна соскучилась…

— Шутишь? — хрипло смеюсь в ответ. — Скажи спасибо, что тебя нельзя трахать как нормальную человеческую женщину.

— А то что? — У нее дрожат ресницы и голос.

— Хочешь, чтобы я это во всех подробностях сказал что ли?

Она достаточно ненормальная, чтобы после моих слов у нее засверкали глаза, и пошлые мысли проступили во внезапно заострившихся чертах лица.

Проводит по ним языком.

Черт, на фоне моих ночных фантазий — это слишком.

— Антон Владимирович? — вторгается в наше уединение голос Марины, и Очкарик стремительно сжимается, словно услышала змеиное шипение.