Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Какая же чисто английская выдержка! Ведь наверняка «товарищ с Молкерая» (интересно, кто этот «доброхот», уж не красавчик ли Альберт?), наверняка он подробно проинформировал Роберта о том, что Джон оказывает мне знаки внимания и что «приглашение Томаса» – именно его инициатива. Обо всем этом в письме ни слова, и лишь в самом конце короткая, словно бы шутливая приписка: «Когда увидишь Джонни, передай ему, что при первой же возможности я непременно намну ему бока. А за что – он знает».

Ох-х, наверное, я все-таки зря перестала отвечать на его письма. Теперь я знаю, что должна была прямо и честно написать Роберту обо всем, что я думаю. По крайней мере, не была бы сейчас так противна сама себе. А теперь я сижу в глу-убо-кой луже и, честно говоря, не вижу, как из нее выбраться. Одна надежда на то, что скоро здесь будет фронт и все оборвется само собой.

29 декабря

Пятница

Невероятно. Нежданно-негаданно я невольно оказалась вовлечена в таинственную историю, посвящена в тайну тайн. Вчера, после работы, мама велела мне погладить белье, что они с Симой накануне выстирали, и я, как всегда в таких случаях, отправилась за утюгом в дом Гельба. Я знала, что в это время Гельб с женой находились на ферме, а дома оставалась Анхен. В последнее время они почему-то всегда держали дверь на запоре, оказалась закрытой она и на этот раз.

Постучав легонько и не получив ответа, я совершенно машинально нажала на ручку, и неожиданно дверь отворилась. Однако ни в коридоре, ни в прихожей, ни в кухне никого не было. Я подумала, что Анхен тоже куда-то ушла, а дверь забыла запереть, и уже повернула было обратно, но внезапно из маленькой боковой комнаты раздался короткий, резкий стук – словно бы на пол упал какой-то металлический предмет.

«Странно, что она там делает?» – подумала я и, заметив тоненькую полоску света из-за слегка приоткрытой двери, заглянула в узкую щель.

На полу, спиной ко мне, стоял на коленях какой-то парнишка, облаченный в знакомый, с яркими заплатами на рукавах, пуловер, что-то мастерил из небольших брусков дерева и жести. Его поза, фигура остро кого-то напомнили мне. Особенно знакомыми показались оттопыренные уши-лопушки, тонкая мальчишеская шея. Так это же…

– Генрих?!

Парень, как от удара хлыстом, сжался, втянув голову в плечи, замер на какое-то мгновение в нелепой позе. Потом медленно обернулся ко мне. Его лицо было иссиня-бледным, в глазах мелькали, попеременно сменяясь, страх, отчаяние, ненависть.

– Генрих… Как ты оказался здесь? Тебя отпустили?

Поднявшись с колен, Генрих медленно отряхнул приставшие к домашним, заплатанным трикотажным штанам опилки, не отвечая, вышел в коридор.