Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

А вот зато подлому Леонарду-Леониду никогда не прощу его гнусную фразу, что-то наподобие того, что, мол, это из-за ее (из-за моей!) прихоти теперь все они должны в субботний вечер сидеть грязными и неухоженными, что ей (мне!) абсолютно все дозволяется тут, и поэтому она (я!) привыкла не считаться ни с кем…

Обрывок этой фразы я случайно услышала, когда, пометавшись бестолково и в расстройстве в темной комнате, возле своего «гардероба», входила с убитым видом в кухню (ведь я все еще надеялась, что произойдет чудо и свет вдруг вспыхнет).

Лешкины слова, а главное, его злобный тон возмутили меня. Да было ли хоть раз, чтобы я позволила себе не считаться в своих «прихотях» ни с кем, в том числе и с ним, со свет-Леонардом? И когда это, позвольте знать, мне «абсолютно все тут дозволялось»?

Я была уверена, что маму тоже возмутят несправедливые обвинения в мой адрес и она, конечно же, постарается как-то защитить меня, свою дочь, даст Лешке надлежащий отпор. Но увы, ошиблась. Теперь-то я понимаю, что она уже заранее планировала сделать все для того, чтобы я не пошла в этот вечер с Джоном, а подлые Лешкины слова только подстрекнули ее, пришлись кстати, явились как бы новым, веским предлогом.

– Можешь не собираться – ты никуда не пойдешь! – холодно заявила она. – Не хватало еще где-то по ночам шастать… О девичьей гордости бы подумала! – И еще раз повторила, будто топором бухнула: – Никуда не пойдешь!

Примерно такими же словами и в таком же тоне ответила она и Джону, когда тот, совершенно расстроенный, на сумбурном немецко-русском диалекте (я принципиально не стала переводить) попытался сам уговорить маму отпустить меня с ним. Мол, в том, что я не успела приготовиться, нет ничего страшного. У нас еще есть время, и он подождет… В конце концов, можно одеться и в темноте, а затем мы сразу зайдем к Нине, и там я окончательно приведу себя в порядок. И еще… Он понимает тревогу уважаемой миссис… уважаемой фрау мамы и дает честное слово, ну, просто ручается головой, что со мной, с ее дочерью, ничего не случится плохого: когда праздник закончится, он, Джон, сам проводит меня до самого порога, доставит, так сказать, лично.

– Нет! – повторила мама ледяным голосом. – Я уже сказала – нет!"

"Ах, знал бы кто (однако этого никто не может знать), как мне было в те минуты плохо, обидно, горько. А главное – стыдно. Ведь она, моя мама, унизила меня не только перед Джоном и Юзефом, а даже перед этим распутным типом Лешкой, несомненно в тот миг в душе торжествующим. Унизила и оскорбила своим неверием в меня, своею глупой, дремучей подозрительностью.