Проклятие брачного договора

Ефимий Александрович очень любил детективы.

– Да. Вот только вычислить Лену он не смог, а потому, скорее всего, позвонил ей и попросил прийти для серьезного разговора. Он собирался открыть ей глаза на то, что ее муж – хладнокровный убийца, но не учел, что Лена была полностью в курсе этих преступлений."

"– Думаю, что она пришла на встречу, имея при себе какое-нибудь лекарство, которое при заболеваниях Бондаренко было ему крайне противопоказано. Она сделала ему укол, а потом в квартиру спустился ее муж, который инсценировал смерть Ефимия Александровича от несчастного случая, а заодно украл из квартиры несколько ценных предметов. Лекарство, провоцирующее сердечный приступ, при экспертизе выявить практически невозможно.

– Да, вон они, тут, в сарае, – Дина показала Борису на лампу, папье-маше и барометр, которые недавно обнаружила. Им надо было устроить себе очередное алиби, поэтому Лена и прибежала ко мне якобы испуганная. Она рассказала о «черном человеке», пришедшем к профессору, но на самом деле его никогда не существовало.

– Скорее всего, и предметы из квартиры были взяты для отвода глаз, чтобы присутствие тут незнакомца можно было подтвердить. И на дачу в тот же вечер Лена и Веня уехали потому, что им нужно было спрятать эти предметы хорошенько. Оставлять их в своей квартире было рискованно. Выбрасывать – тоже, да и жалко. Они же скупые до невозможности, эти ребята-душегубы. Ради денег на что угодно готовы.

– Ты знаешь, Лена в одном разговоре как-то сказала мне, «мы с Веней оба такие – семейные. Нас любое дело не тяготит, если друг для друга». Оказывается, это относилось и к тому, что их убийство не тяготит тоже. Это же все друг для друга, для семьи, для будущего ребенка. И в этом есть что-то такое невыносимо низменное, животное, что меня начинает тошнить, когда я про это думаю. Уж лучше ненавидеть, чем так любить.

И, сказав это, Дина горько расплакалась. Борис погладил ее по лицу, неловко из-за стянутых распухших рук, и снова поцеловал. Этот поцелуй, сначала очень нежный, практически невесомый, становился все крепче и настойчивее, бархат и шелк на губах Дины превращались в сталь, правда, расплавленную, огненную, тягучую, очень горячую, которая поджигала кровь внутри, прогоняя въевшийся в тело холод.

– Слушай, Резникова, – Борис оторвался от Дины и теперь смотрел ей в глаза, требовательно и настойчиво, как умел только он, – а как это я умудрился столько лет без тебя прожить, а? Почему я, непроходимый тупица, так бездарно упустил все эти годы. Тебе сейчас тридцать четыре? Ну да, правильно. Я мог разглядеть тебя еще в восемнадцать, и последние шестнадцать лет моей жизни не были бы такими бестолковыми, честное слово.

– И мои, – сквозь слезы сказала Дина.