Корабль призраков

А он ждал. Ждал каждый год. Он выписал все бульварные газеты России и ближнего зарубежья. Он ждал малейшего сообщения, малейшей информации. Но ничего не происходило. И каждый раз, когда день тридцатого июня и следующие за ним сорок восемь часов были благополучно прожиты, он разражался только одним словом: “Сука!”

Серийный убийца оказался слабаком. Он не оправдал Васиных ожиданий.

Последняя запись в тетради была сделана карандашом. Очевидно, мысль, которую старпом пытался изложить, пришла ему в голову внезапно и потрясла его. Она касалась цветочных лепестков Митько вдруг решил, что понял их предназначение. И я подумала, что он не так уж не прав. Серийный убийца не был гомофобом. Более того, по мнению старпома, он оказался скрытым гомосексуалистом. И каждый раз бросал цветы на могилу своей гомосексуальности, в которой не мог признаться! Убивая порочных людей с их порочными страстями, он каждый раз убивал себя. Убивал и не мог убить. Дневник обрывался на фразе, написанной неровным, пляшущим почерком: первый раз старпом изменил себе. Фраза была короткой, она состояла из четырех слов: “Ты меня предал, хрен!”

…Только захлопнув последнюю страницу дневника, я поняла, как устала. Я пролежала на кровати час, без единой мысли в голове. Без страха, но и без сострадания. У меня еще будет время, чтобы попытаться осмыслить прочитанное, – но не сейчас, не сейчас…

Кажется, я даже уснула.

А пришла в себя от ровного гула над головой.

Вертолет.

Вертолет, прилетевший за телом человека, чьи дневники я читала последние несколько часов. Этот гул лопастей мгновенно вернул меня к реальности. Сопровождаемая им, я аккуратно собрала разложенные на кровати бумаги, завязала тесемки и упаковала папку в целлофан. Я даже не могла сказать себе сейчас, вернусь ли я к ним когда-нибудь или нет. Но твердо знала, что папка будет отныне жечь мне руки и сжигать душу, она прибавится к тем страшным тайнам, которые уже хранятся на дне моей души. Нет-нет, только не думать об этом сейчас, не думать, не думать… А думать о милом Карлике, которого я больше никогда не увижу, – она так и не оставила мне своего телефона. Забыла или не захотела. Нет, забыть она не могла, она ведь не похожа на обычного, обласканного жизнью ребенка… В любом случае, счастливого пути, Карпик!..

Кажется, я произнесла это вслух."

"И снова в дверь постучали. Теперь это был совершенно отчаянный стук: не рассчитанная на такой выброс эмоций дверь сотрясалась от ударов и готова была сорваться с петель. Вадик, должно быть, не на шутку взбешен, если отбросил всякие сантименты. Я встала с кровати и направилась к двери, готовясь выслушать целый град ругательств, которые выльются на мою голову.