Прирожденный воин

Он всегда любит подколоть других. А когда понимает, что вот-вот упадёт и не встанет, упадёт прямо лицом в этот мокрый колючий и противный снег, и его просто, без разговоров, равнодушно пристрелят, стал издеваться над собой, стал себя поддразнивать.

Миша всегда считал себя исключением из правил. Он был уверен, что значит много. Возмутись он сейчас, его убьют... И пусть убьют, не в этом суть, всё равно когда-то умирать придётся, потому что бессмертных не бывает... Но если бы его убили с уважением, красиво... Даже просто поставили бы к стенке, дали бы последнее слово сказать... Он смирился бы... Это было бы расстрелом уважаемого человека... Но ведь эти... Эти просто пристрелят... В затылок... Лежащего лицом в снег... Пристрелят и даже не подумают, в кого они стреляют, не подумают, что значит он... И пусть пока ещё он ничего значимого, большого не сделал... Пусть... Ему только двадцать один год! У него всё ещё впереди! Он талантлив! Нельзя так вот, походя убивать таланты... Нельзя... Если убивают таланты, то это должно быть заметно... И никак не... Не в затылок, лежащего лицом в снег...

Он идёт, злится, зубами скрипит, но он идёт...

* * *Бревенчатый дом открывается взглядам внезапно. Только что шли неизвестно куда и вдруг голову поднимают, потому что ослабло натяжение каната, – и, оказывается, они уже у цели... Если это, конечно, та цель, куда ведёт их Талгат. Но он ведёт именно сюда – понимают все. Они видят это и радуются, как дети, спасённые из обжигающей холодом пасти снежного чудовища гор...

Дом уже рядом, и пурга стремительно стихает, словно дожидалась именно этого момента, чтобы позволить пережить все испытания вполне и в достатке, и только потом решила успокоиться, увидев бесплодность своих усилий. Из трубы дымок идёт... Он показывает, что в доме тепло, что там есть и огонь, и, наверное, поесть что-то найдётся, а ещё лучше, если найдётся где лечь...

Талгат бросает конец каната и поднимается на невысокое толстодощатое крыльцо. Рядом с дверью валяется топор. Прямо на веранде, частично защищающей от снега, небольшая поленица дров. Талгат стучит. Дверь открывается сразу. Бородатое лицо слегка высунулось и тут же спряталось, не желая подставлять глаза под всё ещё основательно секущий снег.

Первым входит Талгат, говоря что-то хозяину по-чеченски. За ним торопливо остальные. Топают ногами, сбивая налипший, превратившийся в потрескавшуюся коросту снег...

– Сушим одежду! – коротко командует Талгат. – Пурга кончается... Отдых два часа... Через два часа мы вчетвером выходим. Мансур, – Талгат толкает ногой человека, спящего в тёмном углу, укутавшись в несколько одеял. – Поднимайся, иди, займись машиной...

– Может, до утра отдохнём... – предлагает Азиз. – Я думаю, Разин не выйдет в такую погоду... Он побоится потерять солдат...