Прирожденный воин

И оттого, что Миша Каховский, которому Лёня наступает на пятки, идёт точно так же, легче не становится. Наверное, впереди таким же манером передвигается и Георгий Проханов.

Иногда Лёне кажется, что он не идёт, а смотрит на себя, идущего, чуть сверху... Смотрит так, как не может смотреть человек, – сквозь пургу. Он где-то слышал или читал, что такое происходит в момент клинической смерти. Может, она уже наступила?

Минуты тянутся, становятся, наверное, часами, а часы мелькают, превращаясь в минуты. Все перемешалось в голове, пропало, куда-то потерялось умение думать и соображать. Если бы он сейчас упал, то не сразу сообразил бы, что надо встать. Но упасть не позволяет канат. В те редкие секунды, когда сознание возвращается, очень хочется упасть и не вставать. Осознанно... И будь, что будет, потому что хуже быть уже не может...

Из снега появляется фигура Талгата.

Талгат не может быть живым человеком. Живые люди такими не бывают... Он вокруг себя канат не обмотал, как приказал сделать другим. Он только тянет его не устающей никогда рукой. А иногда оставляет конец каната идущему вторым Азизу, а сам останавливается, пропускает мимо себя весь строй, до последнего человека, чтобы проверить, кто как идёт."

"Конечно, иорданец Азиз ему по мере возможности помогает. Но у Азиза нет тех сил, что у чеченца. Он липким потом истекать всегда согласен – любой марш в жаркой пустыне осилит. А вот в снежную бурю он себя чувствует неважно... Но идёт... На характере...

* * *Георгий, что называется, отключается... То есть он продолжает движение, его организм продолжает выполнять какие-то чисто механические действия, преодолевая шаг за шагом, метр за метром, километр за километром, но сам он уже не осознаёт этого. Он даже усталости не осознаёт, словно нет её, как не осознаёт сейчас и силы.

Сразу после выхода из грота, где осталось дымное, болезненное, раздражающее, но – всё же тепло, он ещё думал. И когда взялся рукой за канат и сделал первые несколько самых трудных шагов, вводящих в ритм движения, внезапно вдруг вспомнилось детство, большая больница, в которой он лежал, и лошадь, на которой развозили по корпусам завтраки, обеды и ужины в больших флягах и контейнерах. Георгий наблюдал тогда из окна, как лошадь разгружают у последнего корпуса, и она сама, не дожидаясь команды, идёт дальше, доходит до конца дорожки, там разворачивается и так же неторопливо приближается к корпусу, останавливается и ждёт, когда выйдут рабочий и конюх. Лошадь всегда, трижды в день, останавливалась прямо под окном палаты, в которой лежал Георгий, – в трёх метрах от стекла, и он видел, какие у неё грустные усталые глаза. Удивительно грустные и равнодушные ко всему на свете. Она даже не замечала, что по дорожкам ходят люди в белых халатах и без них.