Приданое

Глаза её, всю жизнь бывшие слепыми и только в последний год начавшие различать некие пятна и силуэты вокруг, сейчас вновь ничего не видели, туман застилал их пеленой слёз, что лились потоком. Девушка рыдала без единого всхлипа, без единого причитания, не вздымалась и не сотрясалась от судорожного плача её грудь, она плакала так, как плачут лишь в неизбывном, глубоком горе, таком, когда плачет душа, а не глаза… Она не знала, куда она бредёт, её подкашивающиеся трясущиеся ноги, путающиеся в окровавленном, разодранном подоле платья, сами несли её куда-то, и она безропотно подчинялась им, она не видела и не ведала, что уходит всё дальше и дальше от дороги, в самую чащу леса. Вот уже стало смеркаться, солнце зацепилось верхушками за пики сосен, готовое скатиться с небосвода, уступив место ночному светилу, а здесь, под разлапистыми, старыми елями, сквозь густые кроны вязов и берёз, свет и вовсе не проходил, и было сумрачно и сыро. Древние мхи клочковатыми бородами свисали с ветвей, в сумерках они казались похожими на могучих великанов, затаившихся в ожидании одинокого путника. Где-то поблизости слышалось журчание ручья, но девушка не слышала даже звуков, словно оглушённая. Она не различала ни свет, ни тьму, она всё брела и брела, пока обессиленная не упала ничком на влажную траву.

***

– Девонька, ты откуда тут? Что с тобой?

Софья приоткрыла глаза, но в них по-прежнему была темнота, без ставших уже привычными светлых пятен и очертаний. Кто-то тряс её за плечо твёрдой и сильной рукой. Она попыталась перевернуться на спину, и застонала от боли, пронзившей низ живота.

– Миленькая, да кто ж тебя так? – вновь услышала она испуганный, мягкий мужской голос, – Ты ранена?

Девушка почувствовала, как мужчина осторожно пощупал её руки, ноги и живот.

– Ты не серчай, я тебя осмотрю, дочка, да я старик уж, ты не стесняйся, я ничего… Я только посмотрю, где рана-то у тебя, я помочь тебе хочу. Звери что ли напали на тебя?

Он заглянул в глаза Софье и оторопел – девушка-то слепая!

– Так вот оно что, – прошептал он.

Тем временем, не найдя никаких повреждений на её теле, окромя рассечённой щеки и опухшего лица, он ахнул, всё поняв.

– Так вот какой тут зверь, – вновь тихо прошептал он одними губами, – Ах, ты ж гадёныш проклятый, так над убогой наиздеваться.

А вслух добавил:

– Давай-ка, дочка, поднимайся, ко мне пойдём. Я тут рядышком живу. Ты маненько до избы-то моей не дошла. Ты, стало быть, ночь тут ночевала?

– Ночевала, – ответил он сам себе, – Вон вся горишь. Лихорадка у тебя. Немудрено, ночи-то ещё холодные, не летние, а тут ручей рядом, влага стоит. Ну, идём, идём, дочка, хватайся за меня. Вот так, идём, ступай ножками-то. Тут недалече.