Приданое

Отчего ты за него не пойдешь? Думаешь, по дому не управишься? Всё ты сумеешь, ты девка – кремень! Я ведь вижу, как ты у нас в избе порядок навела, как всё у тебя ладится. Подумала бы ты, раскинула мыслями-то, как быть и как жить. Мы с дедом старые, помрём, а ты куда? К Пахому в дом? Давай-ка спи, и на меня зла не держи, а утро вечера мудренее, зима не лето, переживём и это…

Уже солнце клониться стало к западу, когда в избу вошёл, озираясь по сторонам, Пахом. Софья была одна, баба с дедом ушли сегодня на празднование к какой-то родне, позвали их то ли на крестины, то ли на родины, а Софьюшка осталась дома. Заслышав шаги, она обернулась, вздрогнула. Баба Стеша с дедом так не ходят, у тех шаг медленный, размеренный, мягкой поступью, а у этого – резкий, чеканный.

– Софья, – услышала она вдруг встревоженный голос Пахома, – Я к тебе со срочным делом. Тут такое…

– Что? – испугалась почему-то Софья его тона, – Что-то стряслось?

– И не знаю, как сказать-то тебе, – замялся Пахом.

– Да говори уже! – девушка поднялась со стула, в волнении прижала руки к груди, – С Устей что-то?"

"– С Устей, – кивнул Пахом, – Заболела она к обеду, рожать, значится, вздумала. Поначалу-то всё ладно было, а после сделалась она вдруг белая вся, что снег, да будто не в себе, и говорит неладное что-то, на животе у ей пояс какой-то оказался, под рубахой завязанный. Красный такой, из шерстяных ниток связанный. Так она матери моей кричит дуром: «Не дам снимать». А матушка говорит, надо снять эту ерундовину, в ней всё дело. Так вот, я за тобой пришёл, может, ты её уговоришь, а не то плохо дело кончится. Я, конечно, не верю в то, что плохо ей от пояса какого-то, но вам, бабам, виднее, и коль матушка так говорит…

Побледнела Софья, схватила с лавки платок цветастый, накинула на голову, и бросила Пахому:

– Пойдём скорее!

Она сбежала по ступеням крыльца, и поспешила к воротам, за которыми стояла телега Пахома.

Софья не видела, как тот, выйдя на улицу, обернулся воровато по сторонам и довольно хмыкнул в усы. Дом бабы Стеши стоял поодаль, в конце улицы, тихо тут было и малолюдно, а сейчас и вовсе никого. Это-то и нужно было Пахому.

– Садись скорее, поехали, – сказал он на ходу, запрыгивая в телегу, и хлестнул лошадку так, что она помчала с места галопом, и вскоре уже скрылась из виду, за поворотом, оставив на дороге лишь клубы рыжей пыли.

Софья почувствовала неладное, когда поняла, что запахло близкой водой, знать река где-то рядом. Где же они? Не по деревне они едут, да и шума не слышно, ни разговоров людских, ни блеяния и мычания скотины, лишь высокие тени мелькают вдоль дороги.