Воровская правда

Зэки спали, только в самом углу камеры, перекрывая общий храп, бормотал молодой голос — парень во сне звал маму.

— А ты попробуй, может, получится, — зло прошептал Лука."

"Он не собирался повторять прежней ошибки. Нужно держаться жестко. Даже среди спящих обязательно найдутся две-три пары глаз, сумеющих разглядеть проявление его слабости. А это тотчас непременно станет известно всей тюрьме. А это уже позор! Такого небольшого факта будет вполне достаточно, чтобы поставить под сомнение все его былые заслуги перед воровским миром. Под изголовьем Лука припрятал заточку, которую смастерил из обломка отвертки, — в тюремных условиях очень грозное оружие. Теперь он незаметно нащупал ее.

— Замри, Лука! — Сейчас Рваный был серьезнее обычного. — Полночь не самое подходящее время для базара. А только мы побеспокоили тебя вот зачем… Вся камера, навострив уши, слушала, что ты грозился укоцать Керосина, если Орех не отмоет нас. А такими словами, как ты знаешь, не швыряются. Вот мы и ждем, когда ты на куранты его поставишь. Да и клиент твой давно заждался, — показал он взглядом на Керосина, который посапывал у дверей, не чуя беды. — Видишь, обхватил руками парашу, прямо как девчонку на танцульках. Того и гляди, целовать сейчас начнет.

Рваный сумел подловить его: обещание полагалось выполнять, в противном случае это будет косяк, а за него могли спросить строго не только блатные, но даже мужики. Если же он убьет Керосина, то мгновенно попадет в разряд мокрушников — воровская карьера очень часто обрывалась именно на этом этапе.

— А может, ты, Лука, жидковат для этого дельца? — хмыкнул один из быков по кличке Злой, крупный вислоухий парень лет двадцати пяти. Он был на редкость безобразен, голова его выглядела слегка примятой, как будто он только вчера выкарабкался из материнского чрева. Огромные уши бестолково торчали по сторонам, и казалось, что они существуют отдельно от своего хозяина. А когда он открывал рот, то видны были почерневшие осколки выбитых зубов.

Свое погоняло Злой оправдывал сполна, и на нары он попал в неполные семнадцать лет за то, что во время семейной пьянки, сильно разобидевшись на отчима за свое бесправное детство, проткнул ему горло разбитой «чебурашкой». В колонии он был «гладиатором» у весьма уважаемого вора, который толкал Злого в пацаны, и, если бы авторитета не перевели в другую колонию, возможно, он сумел бы заработать еще какое-то количество очков, что непременно сгодилось бы в продвижении по воровской лестнице. Второй срок он вновь получил за мокруху — раздробил череп сокамернику, и очевидцы, понизив голос, в котором слышались страх и уважение, сообщали, что череп бедняги трещал под его могучими кулаками, словно яичная скорлупа.