Воровская правда

А воры после этого случая стали посматривать на Злого как на потенциального «мясника».

— Уж не хочешь ли ты помочь? — угрюмо произнес Лука, хотя прекрасно понимал, что если Злой осерчает, то Лука сделается беззащитен, словно гусеница перед танком.

— Не будем скалиться, — миролюбиво протянул Рваный, раздвигая губы в блаженной улыбке, — покажи молодежи, на что способен.

Лука свесил ноги со шконки, неторопливо вдел босые ступни в тапочки и почесал затылок: мол, ну вот, довыпендривался, бляха-муха. Его движения были неторопливыми и по-крестьянски уверенными, будто он шел не убивать, а пахать. Он хотел показать остальным, что хорошо владеет собой и ни от кого не зависит.

Керосин по-прежнему безмятежно спал, и его ровное размеренное посапывание органично влилось в дружный храп прокуренных глоток. Он спал так спокойно, как может спать младенец под боком у заботливой матушки.

Лука взял со шконки подушку и подошел к Керосину.

— Не дрейфь, Лука, — весело подбодрил его Рваный, — навались на него сразу, он и загнется.

— Ноги подержите, когда он биться начнет! — жестко потребовал Лука.

Керосин спал до завидного сладко, высоко задрав носопырку, из которой кустиками торчали мелкие рыжеватые волосы. В эти минуты он напоминал притомившегося озорного мальчишку.

— Падла! — процедил сквозь зубы Злой. — Если бы ты, Лука, не отважился, так я бы его собственноручно придушил. Тем паче опыт кое-какой у меня имеется.

— А жалко бы не стало? — с улыбкой подзадорил Злого Рваный.

— Жалко, спрашиваешь? Это не про меня! — Злой почти обиделся, недовольно фыркнув. — Я любимого отчима розочкой замочил! У меня даже тогда рука не дрогнула, а такую гниль раздавить и вовсе благим делом будет.

Лука с минуту наблюдал за спящим. Внутри предательски шевельнулась мысль: бедняга даже и не ведает, что находится в нескольких секундах от смерти. А потом, взяв поудобнее подушку в обе руки, Лука навалился на его лицо всем телом. Керосин замычал, стал биться, пытаясь сбросить с себя Луку, но тот крепко держал его голову.

— На ноги садись! Ноги прижми, сказал! — громко шептал Лука.

Двое «гладиаторов» быстро сели на ноги Керосину. Еще минуты три тот яростно корчился, точно змея, прижатая к земле рогатиной, а потом как-то сразу обмяк и затих.

— Кажись, издох! — торжественно объявил Лука, повернувшись к Рваному. — Ну что, убедился?! На понт здесь брать ни к чему. Я не дешевый фраер, если сказал, что порешу, значит, так оно и будет.

— А ручки-то у тебя дрожат, — протянул, усмехаясь, Рваный."

"— Чего ты удивляешься, Рваный, я ведь — вор, а не мокрушник.

Лука убрал подушку с лица Керосина. На лице покойного застыла гримаса ужаса, рот был широко распахнут, нечто страшное проступало в его лице.