Позывной «Пантера»

Оно изначально затрагивало вопросы о скопище самых что ни на есть одиозных чеченских полевых командиров, которых, согласно данным Минобороны РФ и пресс-службы ФСБ, уничтожают чуть ли не ежедневно, а они восстают, как птица Феникс, из пепла, и о многотысячной толпе бородатых «беженцев» из Чечни, нашедших приют у «двоюродных» родственников-кистинцев (или кистов – род вайнахов). «Чеченский табор» – эта словесная находка порадовала бывшего представителя Миротворческой миссии на Северном Кавказе.

За одиннадцать месяцев плена Йен столько узнал и пережил, что хватило бы не на одну книгу. Однако, собираясь на встречу с российским атташе и завязывая галстук перед зеркалом, думал о том, что, может быть, сумеет узнать нечто новое. Об обоюдном интересе, как ни странно, англичанин не подумал. Может, оттого, что был уверен: обоюдного интереса не существует вовсе, всегда одна сторона уступает другой, иначе согласие, как таковое, можно смело отнести на кладбище.

Он стал завсегдатаем модного лондонского клуба в Сити, не так часто посещал престижные кафе, где сама атмосфера заставляла позабыть о работе, где чисто мужское общество обсуждает вопросы, касающиеся слабой половины пола. «Женщины – не решение всех проблем, но все разговоры сводятся именно к ним». То не было девизом какого-то модного или старомодного движения, не виделось призывом, но, как бы то ни было, в клубе Йен и его новые товарищи отдыхали.

Именно там англичанин отдыхал от воспоминаний о панкисском аде.

После – окунался в него с головой. Перед глазами проплывали ужасающие картины расстрела одного пленника, убийство другого; кровавый кашель соседа, переходящий в предсмертный хрип; плач – детский, поражающий в самое сердце – двадцатилетнего солдата, его попытка уйти из жизни при помощи скрученной из обрывков одежды веревки, вялая попытка товарищей отговорить беднягу...

Пленные осетины-нефтяники за какую-то провинность получили по сорок ударов палками. Один не выдержал побоев.

Иногда воспоминания резали по живому, а иногда расплывались, размывались. Самое четкое, что мог воспроизвести Йен, – это простые, но в то же время страшные слова:

Я БЫЛ ТАМ.

Был.

Там."

"И научился отделять притворство от искренности. Когда детская моча в очередной раз попадала на лицо, когда за каменной стеной детский смех сменялся на взрослый, Йен говорил себе, что научился ненавидеть не только взрослых, но и детей. Ловил себя на мысли, что, если бы у него в данную минуту был автомат, без оглядки дал бы очередь в окно и подставил лицо под брызги крови «волчат».

Он не сходил с ума, как безымянный десантник, рассуждал здраво, сообразно обстановке.