Позывной «Пантера»

Но Йен, глядя на изуродованного пленника, качал головой: десантник получил серьезную травму головы, часто впадал в прострацию и повторял одни и те же цифры, обращаясь к товарищам по несчастью: «Восемь километров в длину и четыре в ширину», тут же приводил другие данные, касающиеся размеров Панкисского ущелья: «Восемнадцать в длину, два – в ширину»; он походил на «дауна» из кинофильма «Человек дождя». Шагал по подвалу, словно мерил ущелье, ставшее для него конечным пунктом назначения: за два месяца до освобождения Йена десантника забили палками прямо перед маленьким зарешеченным оконцем подвала.

Тронуться умом можно было не только от близости с российской границей – это перевал Шатили, но и от бездействия грузинских властей. С трудом, но можно было бы понять их, если бы чеченцы облюбовали неприступный край – среди непреодолимых гор или непролазных болот, – однако в селах Панкиси есть хорошая телефонная связь, регулярное автобусное сообщение. И много чего, что никак не поддавалось объяснению. Как объяснить поведение маленьких чеченцев, детей, которые играли в войну, «мочили» русских, а в перерывах бегали мочиться в окна подвалов, где томились не только русские, – русские для них, во всяком случае, те, кто сидит за решеткой, с ними можно делать все, что угодно, даже взять палку и размозжить пленнику голову.

... В тот раз кистинец затронул другую тему, о свободе, которая наконец-то пришла к англичанину.

* * *Йен согласился встретиться с человеком из российского посольства в Лондоне в кафе, расположенном в бедном квартале столицы Англии Докландсе. Отклонил возникшую идею уведомить о просьбе военного атташе местные власти. Поначалу он полагал, что обязан кому-то, хотя бы английской разведке, не говоря об организации, на которую работал, – Миротворческую миссию на Северном Кавказе он покинул по причине ее недееспособности, бесполезности в вопросах мира и права: ни того, ни другого на свете не существует, лишь их муляжи. В этом Йен Шоу убедился на собственной шкуре. Ладно бы там речь шла о поединках с ветряными мельницами...

Все же он кривил душой, затрагивая тему «Панкисского ада»: будто бы он ни на минуту мысленно, разумеется, не хотел возвращаться к грязным и душным подвалам, спертому воздуху в них, который резко, до головокружения, до потери сознания контрастировал с чистым и пьянящим горным кавказским воздухом, – он часто возвращался к этой теме, работая над книгой, которой успел дать, по собственному мнению, острое название: «Чеченский табор».