В огне повенчанные

Мать помню смутно: она умерла, когда мне было пять лет… – Казаринов развязал кисет, достал щепотку махорки и принялся вертеть самокрутку.

Иванников поплотнее подоткнул дверь-полог, откуда тянуло холодом, и поправил валенки Казаринова, пристроенные для просушки над печуркой.

– Ничего, товарищ лейтенант. Кончится война – снова женитесь… Не вы первый, не вы последний.

– Неужто бобылем думаете всю жизнь прожить?

– Я не об этом, Петро.

Казаринов какое-то время молчал, словно взвешивал: стоит ли продолжать этот разговор, от которого не станет легче ни ему, ни Иванникову. Но подумав, что его нежелание продолжить откровенную беседу где-то в душе обидит Иванникова, глубоко проникшегося горем своего командира, Григорий продолжил:

– На Руси в старину за воровство жестоко наказывали. Били батогами, сажали в острог, ссылали на каторгу.

Иванников пристально посмотрел на Григория; уж не заговаривается ли от горя.

– А это к чему вы, товарищ лейтенант?

– Но иная беда, Петро, хуже воровства, – продолжал Казаринов, словно не расслышав вопроса Иванникова. – Вор придет – стены оставит, пожар придет – и те унесет… Слыхал такую пословицу?

– Слыхал, – протяжно ответил Иванников. – Когда я еще мальчишкой был, помню, горел наш шахтерский поселок. Ужас!.. Потом узнали – дурачок поджег, в бане спал. Надумал костерок в баньке развесть.

Перед глазами Казаринова встала улыбка мертвого дурака Сани-Бани, убитого на его глазах на окраине села Радунского.

– Но есть, Петро, беда пострашнее пожара. И вот беда эта сейчас навалилась на меня.

– Навряд ли, товарищ лейтенант, есть что хуже пожара. Сами же сказали – даже стен не оставляет.

Уставившись невидящим взглядом на огоньки, прыгающие над горящими поленьями, в которые Иванников время от времени подбрасывал щепотки «макаронного» пороха, Казаринов, словно разговаривая сам с собой, продолжал:

– Запомни, Петро, еще одну страшную пословицу: лучше семь раз сгореть, чем раз овдоветь. Эту пословицу придумали не я, не ты… Она живет в народе века. А сына береги. Так и напиши жене: пусть хранит его как зеницу ока. – Казаринов тяжело вздохнул. – Я вот из рода Казариновых, кроме деда, остался один. Отец в Гражданскую, братья его молодыми да неженатыми положили головы в первую империалистическую. Вот убьют меня – и род Казариновых вымрет.

Видя, что откровением своим он нагнал на солдата невеселые думы, Казаринов встал, надел чьи-то огромные валенки и прошелся взад и вперед между двумя рядами земляных нар, разминая затекшие ноги.

– Ничего, Петро!.. Живы будем – не помрем. А еще на Руси говорят: перемелется – мука будет.

– Вы бы поспали, товарищ лейтенант, а то часа через два опять начнется сабантуй.