В огне повенчанные

А улыбается-то как, вы только поглядите! Разве не казак растет? Того гляди, в рот пальцы сунет и свистнет, как соловей-разбойник.

Разрывы снарядов теперь были глуше. Видимо, снаряды падали где-то на позициях соседнего полка.

Иванников еще раз взглянул на фотографию сына, бережно положил ее в комсомольский билет и завернул в лоскут потрескавшейся клеенки.

– А если вам, товарищ лейтенант, рассказать, как у него первые зубки резались и как я трухнул тогда, то вы со смеху покатитесь.

– Зовут-то как? – Казаринов обрадовался, увидев просветленное лицо Иванникова.

– Александром. Как моего батьку. У нас в Сибири уж так заведено: если дочка родится, то бабкино имя дают, а если сын – именем деда нарекают.

Иванников смолк. Ковыряясь в догорающих поленьях, он улыбался своим мыслям.

– Ты хотел про первые зубки рассказать.

– О!.. – Иванников отодвинул от жерла «камина» ящик из-под патронов, на котором сидел, и с удовольствием начал рассказ: – Двадцатого июня это было, в пятницу. – Рассказывая, Иванников завернул самокрутку, при этом не переставая улыбаться. – Пришел я со смены, захожу в избу… И что же вы думаете? Мать честная!.. Что твой чертенок! Глазенки сверкают. Сидит себе у печки и выбирает ручкой золу. А сам все на меня зыркает: будто знает, что не тем занимается, потому и влететь может. А у самого во рту этого добра полным-полно. У меня аж поджилки затряслись. Думаю: один миг – и гвоздь какой проглотит, а не то углем подавится.

– А жена-то где была? – Казаринов рассеянно глядел в темень блиндажа, откуда доносился чей-то равномерный захлебистый храп.

– Картошку в огороде полола. Да что им, женам?.. Они сами, когда ходят в интересном положении, глину от печки отколупывают и грызут ее, как пряник. – Иванников поглубже запахнул полушубок и привалился плечом к земляной стенке, а сам продолжал смотреть на рыжие огоньки, пляшущие над сосновыми поленьями. – Ну вот, схватил я его, отмыл, изо рта золу вынул, а он, шайтан турецкий, знай себе смеется. Пришла жинка. Был, конечно, разговор. Правда, рук в ход не пустил, но так и хотелось: уж больно зло взяло, ведь от такого недосмотра могло бы не быть пацана.

– А случалось, что поколачивал? – спросил Казаринов и тут же почувствовал неловкость.

– Два года жили, и ни разу пальцем не тронул. Правда, один раз дурака спорол, приревновал к другу, ну и в горячке врезал, потом, правда, три ночи не спал, мучался. Но это было перед женитьбой, когда гуляли.

– Еще крепче любить стала. Сама пришла. Даже повинилась. А весь грех-то ее был в том, что с моим напарником, с Пашкой Евстигнеевым, в кино на дневной сеанс сходила.