В огне повенчанные

– Извини, я перебил тебя… Ну, значит, пришла жена с огорода, поругались, а дальше?

– Когда понемногу успокоились, жинка стала ужин готовить, а мне велела манной кашей сына покормить. Кормлю я его ложечкой и вдруг слышу: что-то бы вроде звякнуло во рту. Я, грешным делом, испугался. Думаю: не гвоздь ли какой? Залез ему пальцем в рот, пощупал – никакого гвоздя. А он, шайтан, все глядит на меня, смеется, а сам так и норовит вырвать у меня из зубов папиросу, так и тянет к огоньку ручонки. Кормлю, значит… – Иванников жадно затянулся самокруткой, которая уже жгла пальцы, бросил ее на земляной пол и растер пяткой валенка. – Слышу: опять во рту что-то звякнуло. Думаю: уж не зубки ли режутся? Стучу по верхней десенке алюминиевой ложечкой, эдак донышком, а она звяк да звяк, как кость об кость или железка об железку. Ну, тут и дурак додумается – зубки. – Иванников встал и поправил сползший со спящего Вакуленко полушубок. – В субботу пришли дружки. Жинка сбегала за своими братенями, мои двоюродные пришли. Такой уж у нас в Сибири порядок заведен, издавна так: первые зубки, как первую получку, надо обмыть как следует… – Иванников потянулся так, что где-то в суставах у него хрустнуло. – Век не забуду этого дня… Вечер был такой тихий!.. Звезды на небе – что твои серебряные половники. А над нашей шахтой стоит громадный, под облака, террикон. По бокам террикона, почти до самой его вершины, горят электрические лампочки. Лежит мой Сашок в садике под черемухой и тянет свои ручонки из коляски, и не поймешь: то ли он звезду хочет поймать, то ли норовит дотянуться до лампочек террикона. И все улыбается. И сколько ни воюю я, товарищ лейтенант, а эта улыбка сына так и стоит у меня перед глазами.

Взгляд Иванникова стал сумрачным, отчужденным.

– Значит, гульнули в тот вечер?

– В тот-то вечер гульнули… Только вот следующий день был воскресенье, двадцать второе июня. Тяжелый день. Вроде бы все стронулось со своих мест. А двадцать третьего, как артиллерист запаса, получил повестку. Жинка и мать чуть ли не в голос воют. Сашок тоже хнычет… Глянул на отца – лицо чернее земли нашей кузбасской.

– Ты, Петро, хотел рассказать что-то смешное про сына.

– Ну вот, пьем мы, значит, водку, брагу, поем песни… Уж какие только не пели: и военные, и свадебные… Здорово захмелели. Про зубки Сашка совсем забыли. А он, шайтан, ползает себе под столом… А тут возьми кто-то из соседских ребятишек да поднеси ему в сенях бражки. И что вы думаете: как потом узнали, полстакана выпил – и не поморщился. Ну, известное дело – запьянел. И смех и грех.

– Тебе хорошо, Петро. У тебя жена, сын, отец… И мать, наверное, есть?

– А как же без матери? Без нее плохо.

– А вот у меня… Ни сына, ни дочери, а вот теперь и жены нет. Отца совсем не помню.