Повелительница пустыни

Застыв в безмолвном объятии, ощутила её тепло и услышала, как моё сердце забилось в унисон с её сердечком, словно оно делилось с ним жизненным импульсом.

Лицо Амии, пылающее от непрошеных слез, тихо струившихся из глаз, медленно повернулась ко мне.

В этом повороте читалась отчаянная попытка усмирить рвущееся наружу, подобно дикому зверю, рыдание.

Она смотрела долго на меня, словно пытаясь в моих чертах отыскать утешение или сказать что-то важное.

— Я с тобой сестрёнка, — выдохнула я, собрав воедино остатки воли, нарушая безмолвное созерцание.

— Всё будет хорошо. Мама предложила уехать далеко — далеко, где ты обретёшь покой и новую жизнь.

— Глупенькая ты, — тихо прозвучало от неё. — Я потеряла всё в своей жизни, а возможно, что и саму жизнь. Это как подстрелить птицу в небе, сломать ей крылья и обречь на жалкое существование на земле без неба и свободы полета.

— Не говори так! Я буду с тобой всегда, даже замуж не выйду…, — рассердилась в ответ, и в голосе сквозила обида.

Но сердилась больше на себя, на собственное бессилие: слова не желали выстраиваться в стройные ряды убеждения, не могли доказать, что жизнь, быть может, не столь безжалостна, какой кажется сейчас.

Неожиданно лицо Амии расцвело улыбкой, словно утренний цветок под лучами солнца. Легким прикосновением руки она коснулась моей щеки и прошептала, словно клятву:

— Я горжусь тобой, моя маленькая сестренка. Сердце моё жаждет, чтобы жизнь твоя была полна счастья, чтобы дом твой утопал в достатке и любви. И знай, я всегда буду рядом, готовая нянчить твоих детей, одаривая их всей своей любовью, словно они продолжение меня самой.

С того дня Амия стала покидать свою комнату, но в каждом её движении чувствовалась настороженность, словно она боялась обжечься о чужое неосторожное слово.

Она не замечала, как родные, оберегая ее, прятали глаза, полные слёз, за маской шуток и беспечных разговоров.

И тогда я осознала истинное значение нашей семьи. Вспомнились слова отца: «Семья — это крепость, где горе и радость делятся на всех, где каждый чувствует боль другого, как свою собственную».

В последнее время отец почти не покидал дом. Казалось, его оставили последние силы — силы находиться там, где по коридорам дворца безнаказанно ходит человек, способный по прихоти своей растоптать чужую жизнь, словно хрупкий цветок.

Ему пришлось отправить письмо, горькое, словно полынь, и разорвать помолвку.

Тяжело даже вообразить, какой бурей отчаяния и скорби отозвалось в его душе это решение, сколько выстраданных слов он вложил в весть, обрывающую нить надежды.

Тихонько собирая пожитки, мы готовились покинуть этот край, надеясь найти приют для наших израненных душ.