Солнце полуночи

Насколько я успел заметить за несколько ночей охранных – хоть и непростительных – наблюдений, она ложилась спать с мокрыми волосами, и за ночь они успевали высохнуть. Интересно, почему на этот раз решила высушить их? Единственное объяснение, какое мне удалось придумать, – ей хотелось, чтобы волосы хорошо смотрелись. И поскольку тем, с кем она собиралась увидеться завтра, был я, это означало, что она хочет выглядеть привлекательной для меня.

Я вполне мог ошибаться. Но если я прав… как досадно! И как умилительно! Ее жизни еще никогда не грозила более страшная опасность, а она по-прежнему беспокоилась о том, понравится ли мне, источнику смертельной угрозы ее жизни.

Даже с учетом времени, потраченного на фен, свет она погасила позже обычного, а перед тем из ее комнаты доносились негромкие звуки какой-то суеты. Как всегда, меня охватило любопытство, но прошло, как мне казалось, несколько часов, прежде чем я решил, что ждал достаточно и она уже спит.

Очутившись в комнате, я сразу заметил, что ждать так долго не стоило. В эту ночь она спала крепче обычного, волосы разметались по подушке, руки были вытянуты по бокам. Она уснула так крепко, что не издавала ни звука.

В комнате сразу обнаружилась причина суеты, которую я слышал издалека. Одежда валялась повсюду, даже на постель, под босые ноги Беллы, попало несколько вещей. С радостью и мукой я снова понял, что она хотела нарядиться для меня.

Эти чувства, боль и ликование, я сравнил с моей жизнью до Беллы. Каким я был уставшим, каким пресыщенным, словно испытал все эмоции, какие только существовали в мире. Вот глупец. Да я едва успел пригубить чашу жизни, которую этот мир предлагал. Только теперь я понял, чего мне недоставало и как много еще мне предстояло узнать. Сколько страданий ждало впереди – уж точно больше, чем радости. Но эта радость настолько сладка и сильна, что я никогда не простил бы себе, если бы лишился хотя бы одной ее секунды."

"Думая о пустоте жизни без Беллы, я вспомнил ночь, к которой не возвращался мыслями уже очень давно.

Был декабрь 1919 года. Прошло больше года с тех пор, как Карлайл обратил меня. Мои глаза остыли, из ослепительно-алых стали приятно-янтарными, хотя следить, чтобы такими они и оставались, приходилось в постоянном напряжении.

Пока я преодолевал первые буйные месяцы, Карлайл всеми силами старался никого ко мне не подпускать. Прошел год, я твердо уверился, что безумие миновало, и Карлайл поверил моей оценке, не задавая вопросов, и стал готовиться к тому, чтобы ввести меня в общество людей.

Поначалу это был просто вечер, проведенный где-нибудь: насытившись, насколько возможно, мы прогуливались по главной улице городка после того, как солнце благополучно скрывалось за горизонтом.