Соль под кожей. Том второй (СИ)

Господи, фу, блять!

— Надеюсь, это послужит для тебя уроком, — менторским тоном говорит Завольский."

"Нужно что-то ответить, но когда меня били его гориллы, я прикусила язык и теперь он так распух, что едва помещается во рту. Меня хватает только на невнятное мычание, но Завольский, к счастью, принимает его за унизительные просьбы о пощаде.

— Ты мне очень нравишься, девочка, — приговаривает эта тварь, а потом достает из нагрудного кармана пиджака белоснежный платок и прикладывает его к моему кровоточащему носу. — Не думай, что мне доставляет удовольствие делать все это с тобой.

Он не просто так делает нажим на последних словах. Как будто хочет смягчить последствия побоев каким-то высосанным из пальца особенным отношением ко мне. Только почему-то мне во всем этом слышится что-то… липкое и гнилое.

А еще его поганый платок невыносимо смердит крепким одеколоном самого Завольского, и я вынуждена дышать этой отравой, пока он обтирает мне лицо. Потом снова долго всматривается, а когда понимает, что кровь из носа не останавливается, приказывает принести что-то холодное.

Я слышу, как один из его псов шарит у меня на кухне.

Заранее хочу обработать напалмом каждую вещь в доме, на которой могут остаться хоть какие-то следы этих ублюдков. Жаль квартиру — она мне реально очень нравилась.

— Вы придурки, совсем охуели что ли так ее лупить?! — верещит Завольский, когда становится понятно, что как бы они ни пытались заставить меня стоять ровно, без посторонней поддержки я просто снова и снова падаю.

И в последнее из таких падений, он сам подхватывает меня под руки, и прижимает к своему тучному потному даже через слой одежды телу.

Меня снова тошнит, но на этот раз от противной рвотной смеси запахов его тела, пота и одеколона. Я из последних сил пытаюсь держаться, но рвота уже во рту. Только чудом успеваю отклониться и мой желудок опорожняется на диван, ровно на то самое место, где еще осталась вмятина от Завольского.

На удивление, он даже не спешит отшвырнуть меня в сторону. И даже не приказывает своим цепным гамадрилам в отместку свернуть мне шею. Только лапает своими потными ладонями мои щеки и лоб, а потом бормочет что-то про температуру и «бледный вид». Хорошо, что я максимально выпотрошена и просто физически неспособна издавать никакие звуки кроме хрипов и стона, а то бы обязательно высмеяла его «заботушку». Бледный вид? А какой, по его мнению, я должна выглядеть после нескольких крепких ударов в живот? Порхать как бабочка, блять?!

— Ее нужно показать врачу, — приказывает Завольский и передает меня охраннику.