Соль под кожей. Том второй (СИ)

 — У меня есть отличная арабика, с маленькой плантации у черта на рогах. Никаких пестицидов, всех гусениц собирали вручную.

— А обрабатывали пердежом! — грубо шутит старый боров и заливается противным квакающим смехом.

— Вижу, вы тоже их постоянный клиент, — подыгрываю и улыбаюсь.

И, убедившись, что цепные псы Завольского не собираются разорвать меня в клочья за любое несогласованное телодвижение, иду на кухню и спокойно, как ни в чем не бывало, начинаю неспешный ритуал подготовки кофемашины. Но своего незваного гостя тоже не упускаю из виду — Завольский-старший вперевалку делает еще один круг по моей квартиру, изредка останавливаясь и разглядывая редкие предметы декора, которые у меня есть. Заранее даю себе обещание выкинуть все, до чего дотянутся его жирные лапы, но этого, к счастью, не происходит. Хотя пару раз отчетливо видно, что он буквально силой останавливает себя от этого на лету возвращая назад взлетевшую было руку.

Не хочет оставлять отпечатки?

Я хмыкаю про себя, делая поправку на то, что каким бы циничным не был папаша Андрея и какими бы возможностями не обладал, он не станет расправляться со мной прямо здесь и сейчас. Даже Регину он «убрал» подальше от дома, чтобы отвести от себя подозрение. А чтобы не случилось с Региной в его берлоге, там даже тараканы подтвердили бы, что все это она сделала сама и исключительно по собственному желанию.

— Ваш кофе.

Завольский развалился на диване, и я ставлю перед ним чашку из своего единственного кофейного сервиза. Я никогда не готовилась принимать здесь гостей, а тем более тех, перед кем хотелось бы сделать гостеприимный кульбит. Папашу Андрея на своем любимом трехметровом кожаном диване не могла представить даже в фантастическом варианте развития событий. Так что у меня нет ни красивой посуды, ни, тем более, желания обеспечить ему даже самый минимальный комфорт.

Он благодарит меня сальной улыбочкой, потом нарочито неспеша смакует кофе — один глоток, второй, третий. Все подчеркнуто молча и все с той же рожей, густо помазанной самолюбованием. Ему нравится быть абсолютным хозяином положения. Он может позволить себе завалиться посреди ночи в чужой дом, вести себя барином и видеть, что жертве не останется ничего другого, кроме как послушно следовать этим правилам игры. Которые он в любой момент может изменить.

— Если бы Регинка варила такой же кофе — я бы, наверное, и траур носил подольше, — нарушает долгое молчание Завольский. Взглядом хватает мое лицо, наблюдая за реакцией.

— Нам всем будет очень ее не хватать, — говорю казенную фразу и не скрываю этого. Это просто формальности. Мы оба знаем, что мне совершенно не за что ее любить.

— Садись, девочка, — приказывает с барского плеча.