Опасная красота. Поцелуи Иуды

"

"Да, это был именно он — Дейвис Шеринг, на которого Коул Тернер публично наложил епитимью за измену жене. Это был именно он, и левый рукав его уродской куртки заканчивался пустотой.

— Что вы делаете? — прошептала я, прижавшись стенке лифта — я не знала, чего от него ожидать. — Вам нельзя находиться здесь!

— Да, нельзя, — согласился Шеринг. — Иногда в город выпускают, но только днем. А с десяти вечера в Поселении комендантский час… Но я уверен — желание — тысяча возможностей, а нежелание — тысяча причин, поэтому я здесь… Правда, такая удача едва ли выпадет в ближайшее время. Не удивляйся, что я знаю, где живешь — я следил за тобой, когда ты возвращалась с работы домой. Вот только имени не знаю, прости…

Он выглядел вполне адекватным, говорил спокойно, без гнева или злости, а поэтому я чуть-чуть расслабилась.

— Моника. Меня зовут Моника. Что вам от меня нужно, Дейвис?

— Дочь, — ответил Шеринг и горько усмехнулся. — Мой маленький воробышек, которого я люблю больше всей своей жизни!

— Не понимаю… — нахмурилась я.

Наверное, рано я все-таки обрадовалась, что он адекватен…

— Хочешь, я скажу, в чем самое худшее наказание для меня? Не идиотская епитимья, не вот это, — подняв левую руку, заканчивающуюся перебинтованной культей, мужчина приблизился, а я, наоборот, еще сильнее вжалась в стенку лифта. — Не то, что меня отправили в Поселение сроком на три года! В долбанутый промтоварный отдел, продавать поселенцам эти страхолюдные рубахи и штаны, уродское нижнее белье! Не это! А то, что мне запретили видеть семью! Десять лет! На жену наплевать — в этой тупой суке тепла было не больше, чем в мороженой рыбе! Но дочка — мой чудесный смешной воробышек… Я не смогу жить без нее! Они даже ее фотографию взять с собой запретили! Ты себе это представляешь?

— Не понимаю, чем могу вам помочь я… — я покачала головой, потрясенная его эмоциями и тем, как сорвался голос Шеринга, когда он заговорил о дочке.

— Семьи тех, кто идет по статье “Преступление против морали и нравственности”, обычно переселяют. Я не знаю, куда их перевезли, а это значит, не увижу Эбби десять лет. Десять чертовых лет, Моника! Моей дочери будет шестнадцать, когда я снова смогу увидеть ее, — глухо прошептал мужчина, качая головой, как будто не в силах принять это и осознать, а потом вдруг с горячностью схватил меня за кисть и прошептал. — Офицер Гурович! Эта жирная самодовольная корова — Анежка Гурович! Она занимается переселением семей преступников. Эта информация должна храниться у нее, я уверен!

— Нет… — я замотала головой, но вырвать свою руку у этого несчастного человека мне не хватило духа. — Это невозможно…

— Я клянусь, что не подойду к Эбби! Я просто иногда буду смотреть на нее… издали.