Плохие девочки не плачут. Книга 3

Да как угодно. На пол. Или куда-то еще. Прижал. Покрепче. Подмял. Под себя. Подогнал. И вогнал. В темноту.

Исповедуй меня.

По всем грехам.

Накажи.

Жестко и жестоко.

Как я заслужила.

Или даже хуже.

Возьми.

Все мои показания.

Без жалости.

Боже.

Я больна.

Безнадежно.

— Приказывай, моя госпожа, — заявляет фон Вейганд.

— Хватит, — шепчу я.

— Давай, — требует ледяным тоном.

Сглатываю.

Шумно втягиваю воздух.

— Как долго ты ее трахаешь? — спрашиваю чуть слышно.

— Кого? — криво усмехается.

— Их так много? — роняю раздраженно.

Врезать бы ему. Посильнее. За эту комедию. За все издевательства. Наступить бы на ногу. Побольнее. Всадить бы стальную шпильку до упора. В бедро. Хотя бы по касательной. А может затолкнуть каблук прямо в рот. Пусть подавится.

Эта мысль не дает мне покоя.

Я абсолютно сумасшедшая.

Здесь.

Сегодня.

— Ты же спал с ней, — продолжаю сдавленно. — Это очевидно. И я хочу понять, сколько все это продолжается.

— А чего еще ты хочешь? — интересуется обманчиво мягко, в хриплом голосе ощущается угроза: — Рассказывай.

Хочу ударить. Врезаться. Вонзиться. Телом в тело. И в память. Хочу обнять. До боли. До судорог. До лихорадочной дрожи. Хочу опять хоть что-нибудь почувствовать. Хочу понять, какого черта вообще происходит. Хочу поцеловать. Забыться. Впиться. Губами в губы. И обвиться вокруг горла. Намертво. Напиться. Ядом. Тобой. До горячки. Хочу разряд на миллиард вольт. Прямо под ребра. Хочу быть твоей королевой. И рабой.

Хочу.

Хочу. Хочу. Хочу.

Но ничего из этого я не озвучу.

Просто молчу.

— Упрямая, — мрачно бросает фон Вейганд.

Отстраняется, поднимается, резко разворачивает кресло.

Вскрикиваю от неожиданности. Отнимаю руки от подлокотников, невольно прижимаю к груди. Зверь за моей спиной. Тяжелое дыхание обдает затылок ударной волной. Рычание над ухом вынуждает содрогнуться.

— Я могу трахать кого угодно, — заявляет отрывисто. — Вопрос в другом.

— В чем? — почти не дышу.

— Кого я сожру.

Его губы так близко.

Как затвор.

У самого виска.

— Беги, — произносит вкрадчиво. — Пока ты бежишь, ты живешь.

Его руки опускаются на подлокотники. По обе стороны от меня. Пальцы смыкаются там, где недавно покоились мои ладони.

— Но от себя не убежишь, — отвечаю практически беззвучно.

Дотронуться бы до него. Нарушить границы. Познать бы запретное. И будь что будет. Я готова к любым наказаниям.

— Нет, — чеканит фон Вейганд.

Будто предугадав мое движение.

Его пальцы сжимают деревянную поверхность столь крепко, что костяшки белеют. И слышится треск. Чудится.

Боже. Он ведь не мог разломать кресло?

Мне кажется.

Просто кажется.

— Ты меня ненавидишь? — спрашиваю прямо. — Презираешь? Считаешь ниже себя? Глупой? Недостойной? Грязной?

— Я тебя отпускаю, — сухо и скупо, без чувств.

Эта фраза режет больнее кинжала.